Массовые протесты, прокатившиеся волной по арабским странам, дали импульс «тектоническому сдвигу» на Ближнем Востоке. Происходит тотальное переустройство всей системы культурных, социальных, экономических и политических отношений.

Вызвано оно, в основном, внутренними причинами – как политэкономическими, так и культурно-цивилизационными, но очевидна и связь с наиболее тревожными трендами глобального развития. Утрата управляемости международными процессами, возвращение в них фактора силы, повышение роли случайности, укрепление мировой периферии, кризис национальных государств и идентичностей находят здесь концентрированное выражение.

Исследование подготовлено командой авторов ИВ РАН, членов IMESClub.

Доступно для скачивания в PDF на:

Supervised by: Vitaly Naumkin
 Research team: Irina Zvyagelskaya, Vasily Kuznetsov, Nikolay Soukhov

The mass-scale protests in Arab countries triggered a tectonic shift in the Middle East.
Its entire system of cultural, social, economic, and political relations is undergoing reconstruction.

This reconstruction can be attributed to mostly internal causes – political, economic, cultural, and civilisation-related – but there is an obvious link to the most alarming trends of global development. Its gist lies in the loss of control over international processes,the return of the factor of force, the growing role of accidents, the strengthening of the world’s periphery, and the crises of national states and identities.

The material for discussion has been prepared upon the request of the Foundation for Development and Support of the Valdai Discussion Club by the research team of the Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, IMESClub members.
Available for download [PDF] in:
- RU
- AR

Supervised by: Vitaly Naumkin
 Research team: Irina Zvyagelskaya, Vasily Kuznetsov, Nikolay Soukhov

Пятница, 11 Март 2016 16:46

Remembering Harold Saunders

Harold H. Saunders has passed away. It's a huge loss for all who knew him, who worked with him on numerous issues of international agenda including the Arab-Israeli Peace Process, public dialogue in Central Asia and Caucasus and etc. It's a huge loss for the international relations. Deep condolences to his family. 


Harold H. Saunders, assistant secretary of state in the Carter administration and the recently retired director of international affairs at the Kettering Foundation, who spent more than 20 years in high foreign policy positions in the United States government, died on March 6, 2016, at his home. He was 85. The cause of death was prostate cancer.

“Hal Saunders served with distinction under six U.S. presidents and was a significant figure in America’s international affairs for more than 50 years. We were fortunate to have had his good counsel for much of that time,” David Mathews, Kettering Foundation president, said. “In addition, we will remember his interest in young people. He reached out to college students and built a network devoted to sustained dialogue, one of the primary themes of his work in recent years.”

“He tackled some of the greatest challenges of our times —  protracted conflict, destructive relationships, weak governance, dysfunctional democracy and the need for a new world view,” Dr. Mathews continued.

Saunders joined the National Security Council staff in 1961 and served through the Johnson and Nixon administrations as the council’s Mideast expert, a period that saw the Six-Day War of June 1967, the 1973 Yom Kippur War and the Kissinger shuttles.  He was appointed deputy assistant secretary of state for Near Eastern and South Asian affairs in 1974, director of intelligence and research in 1975, and was appointed by President Carter to be assistant secretary of state for Near Eastern and South Asian affairs in 1978.

During his tenure as assistant secretary, Saunders was a principal architect of the Camp David Accords and the Egypt-Israel Peace Treaty. In the early morning hours of November 4, 1979, a call was patched through to his home from Tehran, and over the next two hours he listened to the overrun of the American Embassy. For the next 444 days, Saunders worked tirelessly to free the American hostages, culminating in their release on January 20, 1981.

For his contributions to American diplomacy, Saunders received the President’s Award for Distinguished Federal Service, the government’s highest award for civilian career officials, and the State Department’s Distinguished Honor Award. After leaving government service in 1981, he was associated with the American Enterprise Institute and the Brookings Institution for 10 years before joining the Kettering Foundation as director of international Affairs.  In 1981, he also became U.S. co-chair of the Task Force on Regional Conflicts for the Dartmouth Conference, the longest continuous dialogue between American and Soviet now Russian citizens.

“Hal Saunders served with distinction under six U.S. presidents and was a significant figure in America’s international affairs for more than 50 years. We were fortunate to have had his good counsel for much of that time,” David Mathews, Kettering Foundation president, said. “In addition, we will remember his interest in young people. He reached out to college students and built a network devoted to sustained dialogue, one of the primary themes of his work in recent years.”

“He tackled some of the greatest challenges of our times —  protracted conflict, destructive relationships, weak governance, dysfunctional democracy and the need for a new world view,” Dr. Mathews continued.

Harold H. Saunders was born in Philadelphia on December 27, 1930, and graduated from Germantown Academy there.  He graduated Phi Beta Kappa from Princeton University in 1952 with a bachelor’s degree in English and American Civilization and received a doctorate in American Studies from Yale University in 1956.  He was president of his class at Princeton, later served on the Board of Trustees at Princeton and received the Class of 1952’s “Excellence in Career” award.

Over the past 35 years, Dr. Saunders developed and practiced the process of Sustained Dialogue, which he described as a “five-stage public peace process” to transform racial and ethnic conflicts.  He was the author of four books, co-author of another and co-editor of still another, all dealing with issues of international peace.

In 1999 he wrote A Public Peace Process: Sustained Dialogue to Transform Racial and Ethnic Conflict.  That experience led to his founding the International Institute for Sustained Dialogue (now the Sustained Dialogue Institute), which he served as chairman and president until his retirement on December 31, 2015. He is also the author of The Other Walls: The Arab-Israeli Peace Process in a Global Perspective (1985), Politics Is about Relationship: A Blueprint for the Citizens’ Century (2005), and Sustained Dialogue in Conflicts: Transformation and Change (2011).

Through IISD/SDI he moderated dialogues among citizens outside government, from the civil war in Tajikistan to deep tensions among Arabs, Europeans, and Americans and all factions in Iraq.  More recently, he had been collaborating with established organizations in the U.S., South Africa, Israel and the Americas to embed sustained dialogue in their programs.

Dr. Saunders was the recipient of many awards.  From Germantown Academy, he received its first Distinguished Achievement Award in 2002.  He was given Search for Common Ground’s Lifetime Achievement Award in 2004 and the American Academy of Diplomacy’s Annenberg Award for Excellence in Diplomacy in 2010.

He served on the board for the Hollings Center, the executive committee of the Institute for East-West Security Studies and on the boards of the National Committee on U.S.-China Relations, Internews,  and Partners for Democratic Change and had been a member of the International Negotiation Network at the Carter Presidential Center.  He served on the governing council of the International Society of Political Psychology, which presented him the 1999 Nevitt Sanford Award for “distinguished professional contributions to political psychology.” 

He taught international relationships and conflict resolution at George Mason University and at Johns Hopkins University’s Nitze School of Advanced International Studies.  He was a member of Phi Beta Kappa, the Council on Foreign Relations, the American Academy of Diplomacy and a Fellow of the National Academy of Public Administration.

He was awarded honorary degrees of doctor of letters by New England College, doctor of international relations by Dickinson College, doctor of humane letters by the University of Nebraska at Omaha, and doctor of arts, letters, and Humanities by Susquehanna University.  He was an elder in the Presbyterian Church and had participated in a Roman Catholic-Reformed Churches dialogue.

Dr. Saunders’ first wife, the former Barbara McGarrigle, died in 1973. He is survived by his wife of 25 years, Carol Jones Cruse Saunders, a son, Mark and daughter-in-law, Robin Stafford, daughter Catherine, a step-daughter, Caryn Hoadley, and her husband, Brad Wetstone, three grandchildren and two step-grandsons.

Посол Королевства Саудовская Аравия в России Абдулрахман бин Ибрахим Ал Расси — об истории и современных подходах Саудовской Аравии к развитию отношений с Россией

Сегодня саудовско-российским отношениям исполняется 90 лет. 16 февраля 1926 года Советский Союз направил королю-основателю Абдель Азизу Ибн Аль-Сауду послание, в котором заявил об официальном признании Королевства Саудовская Аравия, называвшегося тогда Королевством Хиджаза и Султанатом Неджда и присоединенных территорий, став первым в мире государством, признавшим КСА. В ответ король выразил полную готовность налаживать дружественные отношения с правительством и народом Советского Союза.

Обмен посланиями стал отправной точкой в политическом диалоге между двумя странами. Высшей точкой этого диалога стал в то время исторический визит в СССР саудовского министра иностранных дел (а впоследствии короля СА) принца Фейсала бин Абдель Азиза. Визит состоялся в 1932 году — в год провозглашения Королевства Саудовская Аравия — и стал важным моментом в развитии двусторонних отношений. При этом следует отметить, что частные контакты между российскими и саудовскими общественными и политическими деятелями поддерживались и прежде. В своем «Очерке саудовско-российских отношений с начала XX века» саудовский исследователь д-р Абдельрахман Аль-Шбейли, член Культурного центра имени Хамад Аль-Джасера, упоминает, что первые контакты в саудовско-российских отношениях состоялись в Кувейте на заре прошлого века, задолго до признания королевства правительством России. Среди контактов такого рода были и встречи российских представителей с имамом Абдель Рахманом и его сыном — будущим королем-основателем КСА Абдель Азизом.

Говоря о саудовско-российских отношениях, нельзя не отдать дань памяти человеку, стоявшему у истоков этих отношений и сыгравшему важную роль в их историографии. Речь идет о дипломате Кериме Хакимове, главе советской миссии в Джидде. Как вспоминала в своем последнем интервью его супруга Хадиджа-ханум, Керим Хакимов строил большие планы по укреплению отношений с королевством. Но в апреле 1938 года связи между Россией и Саудовской Аравией, развивавшиеся к тому времени на протяжении нескольких лет, были заморожены.

Замораживание двусторонних отношений более чем на полвека не принесло пользы нашим народам и лишило их возможности взаимного общения. Восстановление отношений между Россией и КСА потребует терпения и совместных усилий. Новый старт развитию двусторонних связей был дан 17 сентября 1990 года с подписанием Совместного заявления о возобновлении дипломатических отношений между нашими странами на незыблемых принципах и основах. Так был начат новый этап в развитии двустороннего сотрудничества, укреплявшегося в ходе дальнейших исторических визитов в Россию короля Абдуллы бин Абдель Азиза в сентябре 2003 года (тогда он был наследным принцем) и короля Салмана бин Абдель Азиза в 2006 году (тогда он был эмиром Риядского округа), а также президента Российской Федерации В.В. Путина в Саудовскую Аравию в феврале 2007 года.

Эти важные вехи демонстрируют всю глубину российско-саудовских отношений. Наряду с общими историческими факторами Россию и Саудовскую Аравию объединяют схожие подходы по целому ряду аспектов международных отношений. Оба государства основывают свою внешнюю политику на принципах невмешательства во внутренние дела суверенных государств; обе страны занимают похожие позиции в ООН, а в экономическом плане разделяют международную ответственность, которую налагает на них членство в G20.

Исходя из этого, руководство Саудовской Аравии приняло решение о выстраивании стратегических связей с Россией, сознавая при этом, что в основе таких отношений должно лежать реальное экономическое партнерство, приносящее обеим сторонам прямые и серьезные дивиденды.

Каждый, кто следит за развитием двустороннего сотрудничества, не мог не заметить, что после двух визитов преемника наследного принца Мухаммада бин Салмана в Россию и его переговоров с российским президентом Владимиром Путиным в июне и в октябре 2015 года в сотрудничестве двух стран открылись новые горизонты, а в двусторонних отношениях произошли качественные перемены. В ходе визитов состоялось подписание соглашений и меморандумов о взаимопонимании по наращиванию сотрудничества во всех сферах. Наиболее важным из подписанных документов стало соглашение об инвестировании $10 млрд в рамках партнерства между Саудовским фондом публичных инвестиций и Российским фондом прямых инвестиций.

Встреча Хранителя двух святынь короля Салмана бин Абдель Азиза Аль-Сауда с российским президентом Владимиром Путиным в ноябре 2015 года на полях саммита G20 в Турции дала мощный импульс наращиванию двустороннего сотрудничества во всех сферах.

Последовавший за саммитом интенсивный обмен визитами подтвердил высокую заинтересованность обеих сторон в дальнейшем расширении отношений. Следует отметить визит в Москву саудовской делегации, состоявшийся в ноябре 2015 года. В состав делегации вошли высокопоставленные представители 24 правительственных ведомств, принявшие участие в IV заседании Межправительственной комиссии по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству. Одновременно состоялись выставка и форум саудовского бизнеса под слоганом «Инвестируй в Королевство» с участием более 100 предпринимателей из Саудовской Аравии. В ходе этого визита представители деловых кругов двух стран подписали 15 контрактов.

Уделяя должное внимание всестороннему развитию двусторонних отношений, в королевстве не забывают, что в России проживает более 20 млн мусульман (около 13,6% населения), и неизменно стремятся окружить заботой российских паломников, совершающих хадж в святые места. Ежегодно хадж совершают около 16–20 тыс. российских мусульман и еще несколько тысяч совершают умру (малый хадж).

Все эти факты свидетельствуют о широких перспективах всестороннего развития и укрепления двусторонних отношений вплоть до создания стратегического партнерства во всех сферах.

Речь идет о выстраивании стратегических отношений, основанных на твердом фундаменте и деловых связях. Я убежден, что в этом году мы ощутим позитивные результаты работы, проделанной в области двустороннего сотрудничества, особенно в торгово-экономической, инвестиционной и культурной областях.


В конце 2015 года в прессе появились сообщения относительно одобрения Ираном предложения России по созданию совместного российско-иранского банка, который в ходе своей деятельности должен будет осуществлять финансирование конкретных инвестиционных проектов[1].

Возможность открытия подобного совместного валютно-финансового института обсуждалась уже давно. Однако каждый раз дискуссия заходила в тупик, т.к. на пути реализации проекта российско-иранского банка вставали санкции, наложенные на Иран. Как считают эксперты, с их снятием процесс практической работы по созданию совместного банка можно начать в течении 2 – 3 месяцев. 16 января 2016 года снятие санкций началось.[2] Однако вопрос о том будут ли снятые с Ирана санкции являться неким «start-up» для широкого взаимодействия России и ИРИ в инвестиционных, финансовых и банковских сферах, в условиях медленного «разворота России на Восток» остается открытым.

Банковская система Исламской республики Иран (далее – Иран)[3] берет свое начало с конца 80-х годов XIX века. На протяжении многих лет в ее структуру входили филиалы Британских, Османских и Русских банков, а также национальные коммерческие банки, которые осуществляли различные операции, в том числе операции с денежными средствами под ссудный процент.

После революции 1979 года к власти пришло шиитское (религиозное) правительство в главе с аятоллой Хомейни. 1 апреля 1979 года Иран был провозглашен Исламской Республикой, а в декабре 1979 года в результате референдума была утверждена Конституция, по которой в Иране вводится образ жизни согласно законам ислама. В течение 6 лет после революции Иран полностью преобразовал свою финансовую систему из традиционной в исламскую банковскую систему.

Как было отмечено выше, опора на исламские принципы заставила иранские банки выбрать особый путь развития. В первую очередь строгому запрету подверглось использование процентной ставки в традиционном ее понимании. Вместо этого банки были вынуждены принимать участие в проектах своих заемщиков, деля с ними не только прибыль, но и риски.

Справочно: Одним из первых шагов на пути к созданию исламской банковской системы можно считать введение в 1981 году сбора за банковские услуги, с целью сменить такой элемент, как «риба». Так, ссудные проценты были заменены таким инструментом, как введение 4% за обслуживание по выданным ссудам. Вкладчики для своих вкладов получили «гарантированный минимальный доход».

Начиная с 21 марта 1984 года, вкладчики не имели права размещать свои деньги на ростовщических счетах, а банки не могли больше предоставлять процентные кредиты, то есть с этого времени вся банковская система в Иране была полностью преобразована в исламскую банковскую систему.

В настоящее время процент возможен во всех международных торговых операциях, при этом начиная с 2004 года, иностранные банки получали право открывать филиалы на территории Ирана при условии, что кредиты будут предлагаться согласно принципу разделения прибылей и убытков.


В результате, финансовые институты Ирана в значительной степени потеряли заинтересованность в развитии сферы кредитования и оказались незащищенными перед системными экономическими колебаниями. Государственный контроль, практическое отсутствие конкуренции и закрытость для внешнего мира привели к стагнации банковской системы Ирана и ослаблению ее роли в развитии экономики.

Полноправное участие банков в проектах своих клиентов (включая принятие на себя части рисков их реализации) стало причиной важного недостатка банковской системы Ирана: финансовые институты страны превратились в своеобразные «государства в государстве», в основном обеспечивающие финансами подконтрольные им фирмы. Сами иранские эксперты неоднократно заявляли о незаинтересованности иранских банков в поиске и привлечении клиента, вместо этого занимающихся не финансовой, а хозяйственной деятельностью. Указывается на якобы нередко имевшие место факты создания банками коммерческих компаний, которые ими же обеспечивались капиталом с последующей передачей прибыли финансовому институту.

Основными правовыми документами, определяющими принципы построения и функционирования банковской системы Ирана, являются:

- Конституция Ирана (Глава 4 «Экономика и финансы»);

- Закон «О банковской деятельности на основе исламских принципов беспроцентности» от 1983 года;

- Закон «О банках и банковских операциях» от 1973 года;

- Закон «О борьбе с отмыванием денег» от 2008 года

и положения, регламентирующие деятельность финансовых институтов в свободных торгово-экономических зонах Ирана, а также их внешнеэкономические операции.

Справочно: «BANKMARKAZIJOMHOURIISLAMIIRAN» (Центральный банк Исламской Республики Иран) был создан в 1960 году. Он осуществляет свою деятельность в соответствии с законом «MonetaryandBankingActofIran (MBAI)» («Закон о Банке Ирана и денежно – кредитной политике»).


Деятельность всех банков в стране координируется и контролируется Центральным банком Исламской Республики Иран (далее – Центральный банк Ирана), который формулирует и реализует на практике кредитно-денежную политику, осуществляет эмиссию денежных знаков, управляет золотовалютным запасом страны, регулирует денежное обращение, кредит.

Помимо этого, Центральный банк Ирана устанавливает обменные курсы риала по отношению к другим иностранным валютам, проводит мероприятия по поддержке курса национальной валюты на бирже, осуществляет контроль над платежами и поступлениями от внешней торговли, ведет сбор и обобщение финансовой статистики о состоянии иранской экономики.

В качестве банка правительства Центральный банк Ирана уполномочен вести его счета и предоставлять займы и кредиты государственным организациям, а также выполнять операции с государственными ценными бумагами. Кроме того, вышеуказанный банк предоставляет межбанковские кредиты, открывает аккредитивы для государственных организаций, несет ответственность за разработку и проведение политики в области денежного обращения в рамках государственного пятилетнего плана и годового бюджета страны.

На данный момент банковская система Ирана, кроме Центрального банка Ирана, представлена:

1. Государственными коммерческими банками.

2. Государственными специализированными банками.

3. Частными банками.

4. Небанковскими кредитными институтами.

5. Обменными конторами.

В соответствии с действующим законодательством, банки наделены правом вести достаточно широкий круг финансовых операций, чьи механизмы реализации формально соответствуют требованиям шариата.
Все они объединены под общим термином «финансового договора» («агд-э мали»), который трактуется как договор, заключенный между двумя сторонами на право совместного пользования или владения имуществом («мал»), то есть всем, что обладает финансовой стоимостью и обращается на рынке. Распространенные виды вышеуказанного финансового договора и их краткая характеристика представлены в таблице 1.

Таблица 1.

Виды «агд-э мали» и их краткая характеристика

Виды «агд-э мали»

Краткая характеристика



Беспроцентный заем или ссуда («гарзолhасанэ»)

Договор, по которому одна сторона (кредитор, «гарздеhандэ») предоставляет в собственность другой стороне (заемщик, «гарзгирандэ») определенный объем имущества, который или эквивалент которого заемщик обязан вернуть потом кредитору.

Физическое участие («мошаракат-э мадани»)

Совместное с физическим или юридическим лицом финансовое или нефинансовое долевое участие в деятельности, направленной на получение прибыли.

Юридическое участие («мошаракат-э hогуги»)

Внесение вклада в уставной капитал нового акционерного общества или приобретение долевых бумаг уже существующего.


Договор о предварительной закупке по гарантированной цене. Как правило, применяется к сделкам в аграрном секторе экономики.


Изначально деловое объединение двух лиц, в котором одна сторона вкладывает капитал, а другая – труд. Применительно к финансовой системе современного Ирана – это договор, по которому банк производит финансирование торговой операции с последующим получением своей доли прибыли.


Договор, по которому банк выступает в роли заказчика («джа’эл» или «карфарма») и финансирует определенный проект, порученный подрядчику («амэл», «пейманкар»).

Прямые инвестиции («сармайэгозари-йэ мостагим»)

Предоставление необходимого для реализации промышленных проектов или проектов развития капитала с целью получения прибыли.

Аренда с правом собственности («эджарэ бэ шарт-э тамлик»)


Договор аренды, в соответствие с которым арендатор по истечению срока аренды объекта становится, в соответствии с условиями заключенного контракта, его собственником.

Покупательский кредит («форуш-э эгсати»)


Предоставление заемщику суммы, необходимой для покупки известной вещи с известной ценой, с последующим ее возвращением по частям в оговоренные сроки.


Все банки в Иране занимаются не только финансовой, посреднической, но и прямой инвестиционной деятельностью. Основными сферами, куда направляются инвестиции, являются нефтехимия, дорожное строительство, жилищное строительство, агропромышленный и животноводческий сектор, металлургия.

При финансировании инвестиционных проектов банкам разрешается использовать собственный капитал и средства депозитов, при этом приоритет должен отдаваться средствам на инвестиционных депозитах. Допускается как совместное инвестирование средств банка и вкладчиков ‑ инвесторов, так и доверительное инвестирование банком исключительно средств вкладчика в конкретный проект. В последнем случае вся прибыль, полученная от реализации проекта, передается владельцу счета инвестиционного депозита, а банку выплачивается комиссия за проведение операций по счету. При совместном инвестировании средств банка и вкладчика полученная прибыль распределяется пропорционально участию сторон в проекте (из общей суммы финансирования вычитается сумма обязательных резервов). По истечении каждых шести месяцев банки обязаны объявлять свои ставки доходности и одновременно переводить причитающиеся вкладчикам суммы прибыли на их счета. Доход не выплачивается по депозитам, отозванным до истечения минимального срока.

Законом «О банковской деятельности» иранским банкам также разрешается заниматься учетом ценных бумаг производственных предприятий, выпускать собственные облигации в рамках сделок, выступать гарантами эмиссии ценных бумаг государственных и частных предприятий и организаций, нуждающихся в источниках финансирования проектов.

Банковский сектор Ирана, как и ее экономика за 10 лет санкций была в большей степени изолирована от глобальной экономической системы, в стране вырос уровень безработицы среди трудоспособного населения. Модернизация банковского сектора сейчас первоочередная задача, приведение стандартов финансовой отчетности в соответствии с МСФО (IFRS), установление и приведение нормативов достаточности капитала для банков в соответствии с требованиями Базеля III, приведение реальных оценок уровня плохих ссуд в банках, активная работа по программам безопасности в банках «знай своего клиента» и ПОД/ФТ (правила с отмывание доходов, полученных преступным путем), внедрение программ по повышению прозрачности и раскрытию информации, усиление работы банковского надзора как со стороны Центрально банка Ирана, так и со стороны органов внутреннего контроля в банках.

В конечном итоге, банки Ирана должны будут в достаточно короткий срок не только сделать ребрендинг, но и качественно подойти к внедрению жестких требований и стандартов в банковском бизнесе для возобновления взаимодействия с иностранными банками по широким линейкам продуктов и услуг.

Последствия частичных снятий санкций уже начали положительно сказываться на инвестиционном климате страны. В конце 2015 года Morgan Stanley называет Иран «крупнейшей инвестиционной возможностью со времен падения Берлинской стены». По оценкам экспертов экономика Ирана после снятий санкций может показать рост ВВП до 6 %-8 %, при этом иностранные (российские) инвестиции ждут, в том числе в нефтегазовой отрасли, энергетике, транспортном секторе, сельском хозяйстве, туризме. В стране начинают действовать программы по налоговым преференциям иностранных инвестиций и защите иностранных капиталовложений.

[1] В настоящее время среди Иранских банков в Российской Федерации свою деятельность осуществляет АО «Мир Бизнес Банк», г. Москва.

[2] URL:


[3] В ее современном понятии.


Революция в Египте 2011 г. дала толчок революционной буре по всему региону. Перемены именно в этой самой большой и влиятельной в социокультурном плане стране всколыхнули соседей, которых пример маленького Туниса хотя и заинтересовал, но не мог вдохновить по-настоящему. Люди, окрыленные примером египтян, свергнувших казавшийся незыблемым режим Хосни Мубарака, вышли на улицы в надежде на лучшую жизнь. Однако для самой Страны пирамид последствия революции оказались весьма неоднозначными как в политическом, так и в социально-экономическом плане.

Реального обновления элиты не произошло. На это недвусмысленно указывают итоги прошедших осенью 2015 г. выборов в парламент, которые бойкотировали практически все оппозиционные партии. Особенно низкая явка отмечалась среди молодежи, которая в свое время стала главной движущей силой «революции на Ниле» — изначально на площадь Тахрир вышли именно молодые люди, потерявшие веру в будущее, которым нечего было терять. Сегодня налицо разочарование молодого поколения и в новом режиме. С учетом того, что доля молодежи в населении Египта составляет, по данным 2015 г., 23,6% (около 20,7 млн человек), ситуация достаточно тревожная. При этом почти четверть из них безработные, а 51,2% живут за чертой бедности.

Таким образом, социальная база протеста не исчезла, что чревато новыми вспышками недовольства, если власти не предпримут срочных и действенных мер по улучшению положения. Вместе с тем для качественных сдвигов Египту нужна перестройка всего политического и хозяйственного механизма, но на практике этого не происходит.

Новая власть со старыми привычками

Вместе с тем для сдвигов Египту нужна перестройка всего политического и хозяйственного механизма, но на практике этого не происходит. 

Тем временем в политику возвращаются функционеры Национальной демократической партии, которая при Х. Мубараке контролировала парламент страны. Примечательно, что среди депутатов нового парламента около 50 бывших офицеров вооруженных сил и полиции. Наблюдатели отмечают пассивность египетских избирателей (по официальным данным, явка составила всего 28%) и сравнивают недавние парламентские выборы с вялыми выборами времен Х. Мубарака.


В январе 2016 г. был избран новый спикер нижней палаты парламента. Им стал ветеран египетской политики, профессор конституционного права Али Абдель Аль, чья кандидатура вызвала большие споры. Некоторые оппозиционные депутаты открыто заявили о возвращении времен Х. Мубарака. А сам спикер поспешил засвидетельствовать свою лояльность президенту А. Сиси, назвав его «предводителем нового похода Египта». Критики сразу же отметили, что именно так в свое время чествовали Х. Мубарака, а до него — А. Садата и Г. Насера. Независимый депутат, телеведущий Тауфик Окаша заявил, что «избрание Абдель Аля было большой ошибкой, потому что он — представитель старой гвардии и олицетворяет продолжение автократической политики бывшей НДП».

После непродолжительного периода доминирования «Братьев-мусульман» власть в Египте вернулась в руки прежней элиты. Не произошло обновления элиты и за счет рекрутирования молодых лидеров, выдвинувшихся в ходе революции. Более того, вместо интеграции контрэлит происходит их отторжение.

Как представляется, имела место реставрация авторитарного режима, но с другими действующими лицами во главе. В результате даже в египетских СМИ нередко читается простая мысль: Сиси — это помолодевший Мубарак.

Террор становится привычным явлением

Не произошло обновления элиты. Более того, вместо интеграции контрэлит происходит их отторжение имела место реставрация авторитарного режима, но с другими действующими лицами во главе. 

Однако сохранением горючего материала для новой революции проблемы Египта не исчерпываются. В результате отстранения от власти президента М. Мурси страна оказалась на грани гражданской войны. У стоящих за М. Мурси «Братьев-мусульман» были большие виды на власть, тем более что поначалу они были самой организованной политической силой в Египте и чувствовали поддержку Катара, Турции и даже США. Теперь «Братья-мусульмане» вновь оказались в подполье, и по крайней мере часть из них тяготеет к идее вооруженной борьбы.

По сравнению с дореволюционным уровнем коррумпированность снизилась весьма незначительно. 

В Египте постепенно раскручивается маховик террора, сообщения о терактах стали нормой. С учетом хаоса в соседней Ливии и активизации радикальных исламистов на Синае это очень опасно, поскольку теперь намного проще наладить контрабанду оружия. Наблюдатели констатируют, что на сегодня уровень террористической угрозы в Египте самый высокий за последние 15 лет. В ноябре 2014 г. действующая на Синайском полуострове группировка «Ансар Бейт аль-Макдис» присягнула на верность «Исламскому государству». В северных районах Синая боевики фактически развернули партизанскую войну. В июне 2015 г. радикальные исламисты совершили успешное покушение на генерального прокурора страны Хишама Бараката. Под удар попали и иностранные туристы. Атакам подверглись основные достопримечательности Египта — пирамиды в Гизе и храмовый комплекс Карнак в Луксоре.

Главный вопрос заключается в том, кто будет решать накопившиеся проблемы. Одна из основных сложностей — неэффективность госаппарата, которая в первую очередь мешает развитию экономики. По свидетельству бизнесменов, ни один высокопоставленный чиновник не может принять значимое решение, не посоветовавшись с куратором из числа военных. Это сильно тормозит заключение крупных сделок.

По данным организации «Transparency International», ситуация с коррупцией в стране остается сложной. До революции, в 2010 г., индекс восприятия коррупции (Corruption Perceptions Index) для Египта составлял 31 балл (чем выше показатель, тем страна менее коррумпирована)). В 2012 и 2013 гг., когда прогнивший режим, казалось, был сметен новыми силами, индекс повысился до 32 баллов (из 100), в 2014 г. — до 37, но в 2015 г. снизился до 36 баллов. В 2015 г. Египет серьезно уступал по этому показателю таким странам региона, как Катар (71), ОАЭ (70) и даже Иордания (53). Можно сделать следующий вывод: власти не пошли в данном вопросе дальше громких показательных акций, и по сравнению с дореволюционным уровнем коррумпированность снизилась весьма незначительно.

Египетский Пиночет?

А. Сиси делает ставку на крупные инфраструктурные проекты и либерализацию экономики. 

Пока простые египтяне связывают наибольшие надежды с новым лидером страны — Абдель Фаттахом ас-Сиси. Судя по всему, это понимает и сам А. Сиси (либо его окружение), который делает ставку на крупные инфраструктурные проекты и либерализацию экономики. Но станет ли он египетским Пиночетом — большой вопрос. Сегодня он выступает скорее спасителем страны от диктатуры исламистов, которые, по мнению многих египтян, «украли революцию», используя популистские лозунги, но оказались не в состоянии управлять страной и выполнять свои громкие обещания.

В числе главных достижений А. Сиси по итогам первого года президентства египетские СМИ называют открытие новой ветки Суэцкого канала. Впрочем, на фоне спада мировой торговли экономический эффект от этого проекта оказывается под вопросом.


Во внешней политике самым заметным шагом А. Сиси стал выход на новый уровень отношений с Россией, которую пропаганда преподносит как могучего союзника, способного дать Египту современное оружие (сумма сделки — около 3,5 млрд долл.), гарантирующее военный паритет с Израилем. Кроме того, Россия на 85% профинансирует строительство первой египетской АЭС, призванной символизировать технологический прорыв. Двусторонним отношениям, как представляется, не повредили даже инцидент с российским авиалайнером на Синае и последующая приостановка полетов в Египет. Стороны продолжают демонстрировать заинтересованность в сотрудничестве в самых разных областях — от совместной борьбы с терроризмом до торговли продовольствием.

Другим партнером Египта считается Саудовская Аравия. Гораздо более насущным вопросом для внешней политики Египта при А. Сиси следует считать возрождение египетско-саудовского тандема, который был одним из стержней курса Х. Мубарака. Каир имеет самую сильную армию в арабском мире, но не обладает достаточными финансовыми ресурсами, зато у Эр-Рияда есть деньги, но не хватает солдат. Взаимный интерес налицо. Еще в 1980-е годы Х. Мубарак позиционировал Египет как одного из гарантов безопасности Саудовской Аравии, прежде всего перед лицом иранской угрозы. Эта угроза актуальна для Эр-Рияда и сегодня, а значит, он останется одним из главных спонсоров Страны пирамид. В декабре 2015 г. Египет присоединился к созданной КСА антитеррористической коалиции. Взамен он получил от саудовцев обещания оказать финансовую помощь в размере 8 млрд долл. и поставлять нефтепродукты по льготным ценам в течение 5 лет.

Во внешней политике самым заметным шагом А. Сиси стал выход на новый уровень отношений с Россией. 

Сохранилась и привязка к США в плане военной помощи. Несмотря на некоторое охлаждение отношений после военного переворота 2013 г., американцы вскоре возобновили выделение ежегодной финансовой помощи египетским военным на сумму примерно 1,3 млрд долл. Продолжаются поставки вооружений, боеприпасов и запчастей. Все это указывает на то, что А. Сиси не забывает о старых союзниках и партнерах, а в идеале стремится получить бонусы от всех стран, проявляющих интерес к Египту. Но главное — Египет в плане внешней политики фактически вернулся на прежние рельсы, отказавшись от претензий недолгого периода правления М. Мурси на большую самостоятельность и заигрываний с Катаром, Турцией и Ираном.

Экономика в кризисе

Египет в плане внешней политики фактически вернулся на прежние рельсы, отказавшись от претензий недолгого периода правления М. Мурси на большую самостоятельность и заигрываний с Катаром, Турцией и Ираном. 

В октябре 2015 г. Масуд Ахмед, директор департамента стран Ближнего Востока и Центральной Азии МВФ, оценивал темпы роста экономики Египта примерно на уровне 4,3%. Причем этот рост отмечался второй год подряд (в 2014 г. — 4,2%). Таким образом, Египет вернулся к показателям, которые он демонстрировал накануне революции 2011 г. Примечательно, что средние темпы роста по региону, включая страны — экспортеры нефти, составили в 2015 г. всего 2,5%.

Представители МВФ объясняют успехи египтян восстановлением доверия инвесторов к стране, новой бюджетной политикой властей и активной помощью стран Залива. Вместе с тем они отмечают сохраняющийся высокий уровень безработицы и подчеркивают необходимость создания новых рабочих мест, особенно для молодежи. Для этого, по их мнению, нужен инклюзивный экономический рост, при котором повышается благосостояние не только верхушки, но и других слоев общества. В последние годы по уровню концентрации богатства в руках узкой группы Страна пирамид выделялась даже на неблагополучном в этом отношении Ближнем Востоке (по данным за 2012 год, 6 миллиардеров контролировали 24% ВВП АРЕ). Перед Египтом также стоят задачи по укреплению позиций на международных рынках капитала и снижению бюджетного дефицита (он выше, чем у других стран региона).

В ближайшие годы Египту потребуется существенное внешнее финансирование, как для осуществления проектов развития, так и для поддержки бюджета. 

По оценкам М. Ахмеда, в ближайшие годы Египту потребуется существенное внешнее финансирование, как для осуществления проектов развития, так и для поддержки бюджета. Эксперты МВФ, посетившие страну в сентябре 2015 г., отмечают недостаток иностранной валюты, резервов которой при сохранении нынешних объемов импортных закупок хватит на три месяца. В Египте действует черный рынок валюты. Правительству приходится тратить резервы на поддержание курса египетского фунта. На этом фоне происходит отток долларов из страны, и местные компании не могут вовремя закупать сырье и оборудование.

Головной болью для властей остаются пережитки насеровского социализма — субсидии на топливо, электроэнергию и продукты питания. С учетом того, что свыше 40% египтян живут за чертой бедности, эта тема приобретает огромную актуальность. На фоне бесконтрольного роста населения субсидии, которыми пользуются не только бедняки, стали серьезным бременем для бюджета. Правительство работает над снижением субсидий на топливо и электричество, планирует введение налога на добавленную стоимость.

Единственный практический результат революционной лихорадки — демонстрация неспособности умеренных исламистов построить демократическое государство и решать реальные проблемы страны даже при существенной внешней поддержке. 

Серьезная проблема — продолжающийся рост цен на продукты питания. В начале ноября 2015 г. А. Сиси пообещал принять дополнительные меры, в том числе организовать продажу продовольствия по сниженным ценам.

Не добавляет оптимизма и ситуация в туристической сфере, которая накануне революции обеспечивала около 11% ВВП и приносила более 14% иностранной валюты. В 2010 г. число иностранных туристов в Египте достигло пика — 14,7 млн человек. Впоследствии из-за нестабильности в стране их число неуклонно снижалось. Тем не менее в 2014 г. доходы туристической отрасли составили довольно значительную сумму — 7,5 млрд долл. (до революции — 12,5 млрд долл.). В начале 2015 г. появились признаки оживления туризма, и власти заговорили о планах довести количество гостей до 20 млн к 2020 г. Однако гибель 8 туристов из Мексики в сентябре и катастрофа российского лайнера над Синаем привели к новому спаду. По словам министра туризма Хишама Заазу, из-за приостановки полетов из России и Великобритании потери египетского турбизнеса составят 280 млн долл. в месяц.

Итоги революции


Приходится констатировать, что итоги египетской революции 2011 г. носят преимущественно негативный характер. В стране растет нестабильность, активизируются террористы, на Синае фактически идет настоящая партизанская война. При этом социальные проблемы, приведшие к свержению Х. Мубарака, лишь усугубились из-за нестабильности и спада в экономике (особенно в туристической отрасли).

Единственный практический результат революционной лихорадки — демонстрация неспособности умеренных исламистов построить демократическое государство и решать реальные проблемы страны даже при существенной внешней поддержке. Пришедшие к власти «Братья-мусульмане» показали себя узурпаторами и популистами, не умеющими эффективно руководить государством. В итоге Египту ничего не оставалось, как вернуться к прежней модели. Однако реставраторы режима ограничились косметическим ремонтом фасада, и шанс на исправление ошибок был упущен. В связи с этим следует ожидать нового витка социальной напряженности через 5–10 лет, за которым последует новая революция (возможно, за счет наращивания репрессивных мер взрыв удастся отсрочить, но изменить сам тренд только полицейскими мерами не удастся). Только эта революция будет уже направлена не против конкретного авторитарного правителя, а против военной диктатуры в целом и в ней примут активное участие различные вооруженные группировки, что чревато гораздо более серьезной дестабилизацией обстановки и даже гражданской войной.


Previously published:

Суббота, 13 Февраль 2016 23:39

Egyptian Revolution: New Problems Instead of Democracy


The 2011 revolution in Egypt unleashed a revolutionary storm throughout the region. It was the changes in this, the largest and most influential country socially and culturally, that aroused the neighbours who were intrigued, but not really inspired by the earlier experience of tiny Tunisia. Inspired by the example of Egyptians who toppled the seemingly eternal regime of Hosni Mubarak, people took to the streets in the hope of a better life. However, for the Land of Pyramids itself the revolution’s consequences were mixed in the political and socio-economic sense.

No real change of elite took place, as witnessed by the outcome of the autumn 2015 parliamentary elections which were boycotted by practically all the opposition parties. The turnout was particularly low among young people who had been the driving force of the “revolution on the Nile,” as initially the demonstrators on Tahrir Square were young people who had lost faith in their future and who had nothing to lose. Today there is a tangible sense of disappointment among the young generation in the new regime. This is an alarming signal considering that in 2015 young people accounted for 23.6% of Egypt’s population (about 20.7 million). What is more, a quarter of them are unemployed and 51.2% live below the poverty line.

Thus the social base of the protest has not disappeared, which is fraught with fresh outbursts of discontent unless the authorities take urgent and effective measures to improve the situation. At the same time qualitative changes in Egypt call for a restructuring of the entire political and economic mechanism, something that is not happening in practice.

New Power with Old Habits

At the same time qualitative changes in Egypt call for a restructuring of the entire political and economic mechanism, something that is not happening in practice. 

Meanwhile the functionaries of the National Democratic Party which controlled the country’s parliament under Hosni Mubarak are returning to politics. It is notable that there are about 50 former army and police officers among the new MPs. Observers note the passivity of Egyptian voters (the official turnout figure is a mere 28%) and compare the recent parliamentary elections to the sluggish elections of the Mubarak era.


The new speaker of the lower house of the Egyptian parliament elected in January 2016 was professor Ali Abdel-Al, a veteran of Egyptian politics whose candidacy was highly controversial, with some opposition deputies openly declaring the return of the Mubarak times while the speaker himself hastened to pledge his loyalty to President Sisi calling him “the leader of Egypt's new march”. Critics were quick to note that this was how Mubarak, and before him Sadat and Nasser, were hailed. TV presenter Tawfik Okasha, an independent MP, declared that “the election of Abdel-Al was a ‎big mistake because he is an old guard figure who ‎represents an extension of the autocratic politics of the ‎former NDP.”

After a brief period of the rule of the Muslim Brotherhood power in Egypt is again in the hands of the old elite. The elite has not been renewed by recruiting new leaders who came into prominence during the course of the revolution. Moreover, instead of integration of counter elites they are being alienated.

It would be fair to say that the old regime has been restored, only with new protagonists at the head. As a result, even the Egyptian media point out that Sisi is a younger version of Mubarak.

Terror Becoming a Common Phenomenon

The elite has not been renewed Moreover, instead of integration of counter elites they are being alienated. The old regime has been restored, only with new protagonists at the head. 

However, the continued presence of factors that can fuel a new revolution is only one of Egypt’s problems. The toppling of President Mursi put the country on the brink of a civil war. The Muslim Brothers who stood behind Mursi had ambitious power plans, especially because at first they were the best organised political force in Egypt and felt the support of Qatar, Turkey and even the USA. Now the Muslim Brothers are again underground and at least some of them are leaning towards the idea of armed insurrection.

And corruption dropped very little compared to the pre-revolutionary period. 

Terror is taking hold in Egypt, with terrorist attacks constantly being reported. This is very dangerous considering the chaos in neigbouring Libya and the increased activity of radical Islamists on Sinai because now arms smuggling has become much easier. Observers note the highest level of terrorist threat in Egypt in the last 15 years. In November 2014 the Ansar Beit al-Maqdis group active on Sinai Peninsula declared its allegiance to Islamic State. The militants have unleashed a virtual guerilla war in the northern part of Sinai. In June 2015 radical Islamists staged a successful attack on the country’s Prosecutor General Hisham Barakat in which foreign tourists also died. Egypt’s main historical landmarks – the Giza pyramids and Karnak temples in Luxor – came under attack.


The main question is who will tackle the backlog of problems. One of the key difficulties is the inefficiency of the civil service which is the main brake on economic development. Businessmen complain that not a single high-ranking bureaucrat can make a significant decision without a say-so from the military. That greatly hampers the conclusion of major deals.

According to Transparency International, corruption in the country is rife. In 2010, ie before the revolution, Egypt’s Corruption Perception Index was 31 points (the higher the figure, the less corrupt a country is). In 2012 and 2013 when the corrupt regime seemed to have been swept away by the new forces, the index rose to 32 points (out of 100), in 2014 to 37, dropping to 36 in 2015. In 2015 Egypt was, on that count, way behind such countries in the region as Qatar (71), the UAE (70) and even Jordan (53). The conclusion suggests itself that the authorities on this issue did not go beyond high-profile token actions and corruption dropped very little compared to the pre-revolutionary period.

Egyptian Pinochet?

In foreign policy Sisi’s most notable step has been the upgrading of relations with Russia. 

In the meantime ordinary Egyptians pin great hopes on the country’s new leader Abdel Fattah al-Sisi, a fact not lost on Sisi himself (or the people around him) who puts the stake on big infrastructure projects and economic liberalisation. However, whether he will become an Egyptian Pinochet is a big question. Today he is seen above all as the man who saved the country from Islamist dictators who, according to many Egyptians, hijacked the revolution” using populist slogans but proved to be unable to govern the country and deliver on their high-sounding promises.

The Egyptian media name the opening of a new line of the Suez Canal as the main achievement of Sisi’s first year as president. However, the economic effect of the project is questionable considering the downturn in world trade.


In foreign policy Sisi’s most notable step has been the upgrading of relations with Russia, which is now promoted in the media as a powerful ally capable of providing Egypt with modern weapons (the cost of the deal is about 3.5 billion dollars) that would guarantee military parity with Israel. Besides, Russia will pay 85% of the cost of building Egypt’s first nuclear power plant that would symbolize a technological breakthrough. Bilateral relations do not seem to have been hampered even by the incident with the Russian airliner over Sinai and the subsequent suspension of flights to Egypt. The two countries continue to demonstrate their interest in cooperation in various areas from joint fight against terrorism to food trade.

Saudi Arabia is thought to be another important partner of Egypt. For Egypt’s foreign policy under Sisi the key issue is reviving the Egyptian-Saudi tandem which was pivotal to Mubarak’s policy. Cairo has he strongest army in the Arab world, but does not have enough financial resources, while el-Riyadh has the money but not enough soldiers. So, mutual interest is there. Back in the 1980s Mubarak positioned Egypt as a guarantor of Saudi Arabia’s security, especially in the face of the Iranian threat. That threat is still considered to be real for al-Riyadh, which means it will remain one of Egypt’s main sponsors. In December 2015 Egypt joined the anti-terrorist coalition created by Saudi Arabia. In exchange it got Saudi promises of financial aid in the amount of 8 billion dollars and oil supplies at cut prices for a period of five years.

In terms of foreign policy Egypt is back on the old track, having given up the ambitions of the brief period under Mursi for greater independence and its flirting with Qatar, Turkey and Iran. 

US military aid has not stopped. In spite of a cooling of relations after the 2013 military coup the Americans have resumed annual financial aid to the Egyptian military to the tune of some 1.3 billion dollars. Supplies of arms, ammunition and spares continue. All this shows that Sisi does not forget the old allies and partners and ideally seeks to benefit from all the countries that show an interest in Egypt. Most importantly, in terms of foreign policy Egypt is back on the old track, having given up the ambitions of the brief period under Mursi for greater independence and its flirting with Qatar, Turkey and Iran.

Economy in Crisis

In October 2015 Masood Ahmed, the IMF Director for the Middle East and Central Asia, put the growth rate of the Egyptian economy at around 4.3%. Growth was registered for a second year in a row (it was 4.2% in 2014). Thus Egypt was back where it was on the eve of the 2011 revolution. It is notable that growth in the region as a whole, including oil exporting countries, was just 2.5% in 2015.

In the coming years Egypt will need substantial foreign financing to implement its development projects and shore up its budget. 

The IMF puts Egyptian progress down to restored investor confidence in the country, the new budget policy of the authorities and massive aid from the Gulf countries. At the same time they note the high unemployment level and stress the need to create new jobs, especially for young people. This requires inclusive economic growth that would boost the well-being not only of the elite, but of other social strata as well. In recent years the concentration of wealth in the hands of a small group in Egypt was higher even than across the Middle East (where the gap is traditionally wide). Data for 2012 showthat six billionaires in Egypt controlled 24% of Egypt’s GDP. Egypt also faces the challenge of strengthening its positions in the international capital markets and reducing budget deficit (which is higher than in other countries in the region).

Masood Ahmed estimates that in the coming years Egypt will need substantial foreign financing to implement its development projects and shore up its budget. The IMF experts who visited the country in September 2015 note the shortage of foreign currency reserves, which, at the current level of imports, would last three months. There is a currency black market in Egypt. The government has to dip into reserves to shore up the Egyptian pound. Against this background, there is an outflow of dollars while local companies are unable to buy raw materials and equipment on time.

Another government headache is the survivals of Nasser’s socialism in the shape of subsidies for fuel, electricity and foodstuffs. This is a very pressing problem considering that more than 40% of Egyptians live below the poverty line. With population growth out of control the subsidies enjoyed by the poor are a serious burden on the budget. The government seeks to cut subsidies for fuel and electricity and is planning to introduce a value added tax.

The only practical result of the revolutionary upheaval has been to demonstrate the inability of moderate Islamists to build a democratic state and tackle the country’s real problems even with current external support. 

Continuing growth of food prices is a serious problem. In early November 2015 Sisi promised to take extra measures, such as organizing food sale at reduced prices.

The situation in the tourist industry gives little cause for rejoicing. Before the revolution it accounted for about 11% of GDP bringing in more than 14% of currency earnings. The number of foreign tourists in Egypt peaked in 2010 at 14.7 million, but has been steadily going down since due to instability in the country. Even so, in 2014 revenues from the tourist sector amounted to a hefty 7.5 billion dollars (compared to 12.5 billion before the revolution). There were signs of tourism reviving in early 2015, with the authorities announcing plans to bring the number of tourists to 20 million by 2020. However, the death of 8 Mexican tourists in September and the crash of the Russian airliner over Sinai caused a new drop. The Egyptian tourist business is losing 280 million dollars a month because of the suspension of flights from Russia and Britain, according to the Tourism Minister Hisham Zazou.

Results of the Revolution


It has to be said that the results of the 2011 revolution in Egypt are largely negative. The situation in the country is increasingly unstable, terrorists are stepping up their activities and there is a veritable guerilla war on Sinai. The social problems that led to the overthrow of Mubarak have merely grown worse because of instability and economic slump (especially in tourism).

The only practical result of the revolutionary upheaval has been to demonstrate the inability of moderate Islamists to build a democratic state and tackle the country’s real problems even with current external support.

The Muslim Brothers who came to power have proved to be usurpers and populists incapable of effectively governing the state. As a result Egypt had no option but to revert to the old model. However, the restoration was confined to giving a facelift to the façade while the chance to rectify the errors was missed. Thus, a new spiral of social tensions in 5-10 years’ time is likely, to be followed by a new revolution (perhaps the explosion can be delayed by tougher repressive measures, but police measures cannot reverse the trend). Only, that revolution would be aimed not against a specific authoritarian ruler, but against military dictatorship in general and would involve various armed groups, which is fraught with further serious destabilistion and even a civil war.


Previously published : 

Среда, 21 Октябрь 2015 18:09

Moscow Plays Poker in Syria: What’s at Stake?

Russian military deployment in Syria should not be considered as the core goal of Moscow’s diplomacy but its instrument. It is also a serious mistake to present Russian efforts in the country as the result of a game of “chicken” between Moscow and the West. Moscow is playing a different type of game that could be characterized as “geostrategic poker”, where the Assad regime is logically considered Russia’s main stake. This stake allows the Russians to influence the situation on the ground and demonstrate their importance in the international arena by positioning Moscow as one of those players without whom the Syrian question cannot be solved. By increasing military support to the Syrian government the Russian authorities simply strengthened their stake. Now they are starting to reveal their hand.

Misreading Moscow

Since May 2015, the West and its Middle Eastern partners have been periodically failing to read Russian intentions on Syria. First, this happened when they decided that, after playing a positive role in the settlement of the Iranian nuclear issue, Moscow would immediately help the U.S. and EU to settle the Syrian conflict. In early August 2015, Turkish President Recep Erdogan believed that his Russian counterpart Vladimir Putin already made a decision to shift support away from the official Damascus government. During summer 2015, intensive meetings between Russian, American and Saudi officials only strengthened the confidence of those analysts and policymakers who expected changes in the Kremlin’s stance on Syria. They argued that Russian withdrawal of support for Assad was a matter of time and Moscow was only trying to bargain a better deal.

Yet, in September 2015, the Russian authorities finally put an end to these speculations. In spite of all expectations the Kremlin decided to raise its stakes in the Syrian campaign: Moscow not only increased the volume of its military supplies to Damascus and improved the quality of provided equipment but launched air strikes against radical Islamists groupings fighting against the Assad regime.

As a result, by 1 October 2015, Moscow clearly demonstrated that the Russians are not going to alternate their position on Damascus. And that’s where the international community probably made a mistake for the second time: instead of trying to understand the reasons for Russian behaviour, Western media sources launched a hysterical campaign arguing that Moscow is about to send its ground forces to Syria. However, Moscow has neither abandoned Assad, nor plans to put its full-fledged army forces on the ground. This simply does not fit in with the Russian plans and the Kremlin never hid its true intentions. On 28 September 2015, during his speech at the UN General Assembly and meetings in New-York, Putin clearly stated that Russia will continue to talk to the international community on Syria but it does not mean that the military support of the Assad regime will be stopped.

Keep calm …

It is necessary to separate news about the Russian airstrikes and the rumours about Russian readiness to send significant ground troops to Syria for combat. The latter speculations should probably be taken with a grain of salt. First of all, the number of Russian advisors may indeed grow but this has a logical explanation as the volume and range of equipment supplied by Moscow to the Syrian regime raises. Consequently, more personnel are needed to train the Syrians on how to use the new equipment.

Secondly, the deployment of full-fledged ground forces for a long period and far from Russian borders would require immense economic resources. And that’s what the Kremlin lacks. Moreover, Moscow probably remembers from the Soviet war in Afghanistan (1979 – 1989) that this was one of the factors that exhausted and shattered the USSR economy; it does not want to repeat this experience.

Thirdly, the war in Afghanistan also left a psychological scar in the Russian popular mind (often compared with the Vietnam syndrome in the U.S.) that make it difficult for the Russian authorities to get popular approval for the massive use of armed forces abroad. Moscow’s experience in Ukraine should not be compared with the Syrian case: Ukraine is still considered as a part of the Russian world/space.

Finally, the limited use of force completely satisfies the Kremlin’s needs. Russia’s actual military presence in Syria definitely increases the regime’s chances for long term survival. Even Moscow’s military experts acknowledge that it would be naive to think that the Kremlin will not use its air power to help the Syrian army. It is believed that the Nusra front is probably one of the main targets of the Russian air force right now as its fighters supposedly represent the main threat to the Assad regime.

Apart from that, the current Russian presence makes any Western military intervention in Syria extremely challenging. Previously, Moscow had suspicions that the U.S.-led coalition could be used to overthrow the Assad regime. The deployment of the Russian air force in Syria allays Moscow’s concerns. At the same time, by exchanging information and trying to coordinate its military efforts with other countries Moscow continues promoting its idea of the anti-Islamic State coalition that would involve the Syrian regime, and, thus, bring Assad back from the international isolation. Russia has also strengthened its own diplomatic position by proving that any decision on Syria cannot be taken without Moscow’s participation.

Everything should go according to our plan

At the same time, the Russian ultimate goal in Syria is much more ambitious than just strengthening the Assad regime.  The Kremlin remains extremely interested in the end of the Syrian war and, as it was recently re-confirmed by Putin in New-York, this settlement is only possible through the beginning of a national dialogue between the regime and the anti-government forces (excluding radical Islamists and foreign fighters groupings).  However, the Kremlin would like to launch this reconciliation process on its own conditions. These conditions include the preservation of the territorial integrity of Syria, immediate formation of a united anti-Islamic State coalition, the saving of remaining state structures and the transformation of the Syrian regime only within the framework of the existing government mechanisms.  Putin continues to insist on a peace settlement in Syria based around the existing Syrian state structures and institutions and with some sort of power-sharing between the Damascus regime and the “healthy” elements in the opposition.

Moscow also insists that the removal of Assad from power should not be a precondition for the beginning of the national dialogue. The Kremlin does believe that the fall of Assad’s regime or his early removal will turn Syria into another Libya. According to Moscow decision makers, this will inevitably mean the further radicalization of the Middle East and the exporting of Islamic radicalism to Russia, the Caucasus region and Central Asia. The Russian authorities genuinely believe that by helping Assad they are protecting their national security interests.  In August 2014, Lavrov called the radical Islamists “the primary threat” to Russia in the region.  According to Russia, Assed is the only person able to guarantee the integrity of the Syrian state and the military institutions needed to fight against Daesh/IS and other radical Islamists. Although Moscow does not exclude that Assad could be replaced in the future, it should happen no earlier than when there is confidence in any new leaders who are able to control the situation in Syria.

This vision of the situation drastically differs from that of the West and many Middle Eastern powers that consider Assad as the source of the Syrian problem rather than its solution. Yet, the Kremlin is determined to change the international opinion. Presumably, the Russian authorities adopted a two track approach. On the one hand, since the spring 2015, the Russian authorities intensified their dialogue with the international community. This step made some policymakers mistakenly think that Moscow was looking for ways to trade Assad for some economic and political concessions. Meanwhile, the main task of the Kremlin was to impose its views on the conflict settlement. On the other hand, the Russians increased the volume and quality of military supplies as well as launched the military operation in the country to guarantee that the Syrian regime will make it long enough to see the moment than the Kremlin achieves the break through on the diplomatic track.

It works

So far, the Russian plan works. The Syrian regime will stay in power for some time. Meanwhile, the Russian idea to establish an anti-Islamic State coalition with an active role for the Syrian regime, and, thus, brings back Bashar Assad from the international isolation, is gradually finding support outside of Russia. Thus, during his August trip to Moscow, Egyptian president Abdel Fattah al-Sisi expressed support to the Russian initiative. Some western politicians also started to express their ideas that the West probably should deal with Damascus to succeed in its anti-IS struggle.

All of this, in turn, makes Moscow believe that it has chosen the right strategy.  Consequently, any attempts to convince the Russians not to increase military support for Damascus or change their stance on the conflict will be challenging. Under these circumstances, it makes sense to ask whether the international community should deal with Russia on Syria?

It not only should, but probably has to continue the dialogue with the Russians. First of all, Moscow does not want to escalate confrontation with the West over Syria beyond the current level. Moreover, the Russian authorities are doing their best to clarify their position. Thus, on 15 September 2015, during the Collective Security Treaty Organisation (CSTO) summit in Dushanbe, Putin unexpectedly devoted most of his speech to the Syrian issue. His presentation was balanced, devoid of any anti-American rhetoric and definitely addressed to the West, as this topic lies far beyond the interests of the other CSTO members. Putin stressed that the real goal is a peace settlement in Syria.

The Russian vision of the future of Syria is also changing.  Recent statements made by Putin and Lavrov in September show that Moscow has finally stopped labelling all fighting opposition forces as “terrorist” and recognized at least some of them as legitimate players. Previously, Moscow agreed to deal only with the political wing of the Syrian (preferably, official) opposition. I t is still unclear who those military forces are that Moscow now wants to include in the national reconciliation process and the building of anti-IS coalition. It definitely plans to build relations with the Syrian Kurds but also with those whom Putin vaguely determined as “healthy” opposition.  On 9 and 13 September 2015, the Russian MFA clarified this definition by stating Moscow’s readiness to include into the anti-IS coalition the Syrian moderate opposition and those Syrians who are not foreign fighters or international jihadists. Theoretically, this statement allows for the legitimisation in Moscow’s eyes of those moderate Islamists whohave serious influence on the ground but whoRussia previously avoided dealing with. Finally, in the early October 2015, the Russian MFA openly declared Moscow readiness to negotiate with the Free Syrian Army.

In September 2015, Russian officials also became more certain about the possibility of political reforms in the country and views about a post-Assad Syria. Until now, the Russian authorities have considered Assad the only person capable ofguaranteeing the integrity of the remnants of the state and military institutions which survived the previous years of conflict and are still capable offighting against Daesh/IS. Yet, Moscow does not exclude that he could be replaced in the future. However, this should not happen before there is confidence that the new leaders are able to control the situation in Syria. Ultimately, Moscow sees the gradual transformation of the regime as inevitable and has raisedthe possibility of conducting early parliamentary elections.

Keep on playing

Moscow has few doubts, so far, that it has chosen the right strategy. In view of this, any attempts to browbeat Moscow into stopping its military build-up in Syria, not to speak of changing its longstanding stance on the conflict are a waste of time. The Kremlin has carefully stage-managed this entire effort that turned its military presence in Syria into a new regional factor. Moscow is still determined to change the international position on Syria’s future via a two-track approach. Yet, what the Kremlin is going to get at the end is not necessary completely contrary toWestern interests: Moscow accepts the idea of the post Assad Syria and simply wants to guarantee the Russian presence in it.


Initially published: 


After a year that has seen increased turmoil in the Middle East, there is growing attention in the region from outside powers. A distinguished Russian delegation, led by Vitaliy Naumkin, presented their views on the geopolitical challenges in the region. In particular, they discusses Russia’s role in resolving the Syrian crisis, and outlined opportunities for collaboration with the United States. 

Four experts offered their analysis on Russia’s position in resolving the Syrian crisis and identified opportunities for U.S. collaboration.

On January 27, 2016 the Kennan Institute and the Middle East Program at the Woodrow Wilson Center, hosted the event “US-Russian Cooperation in Syria,” with Vitaly V. Naumkin, Member of the Russian Academy of Sciences (RAS), President of the Institute of Oriental Studies, RAS, President of the Center for Strategic and Political Research, Head of Chair of the World Politics Faculty of the Moscow State University, and professor; Irina D. Zvyagelskaya, Chief Researcher for the Institute of Oriental Studies, RAS, Professor at the Moscow Institute of International Relations and the Institute of African and Asian Studies at Moscow State University; Vassily A. Kuznetsov, Head of the Center for Arab and Islamic Studies and the Institute of Oriental Studies at RAS and Head of the Centre for Political Systems and Cultures, World Politics Faculty at Moscow State University; and Henri J. Barkey, Director of the Middle East Program at the Woodrow Wilson Center. Matthew Rojansky, Director of the Kennan Institute at the Woodrow Wilson Center, moderated the event.

Naumkin began by emphasizing the difficulty of describing Russia’s relationship with Syria. He noted that Russia’s position is based on two tracks: the military track, in which Russia uses direct military involvement to assist Syria in confronting jihadism and extremism, and the political track, in which Russia focuses on efforts to establish reconciliation, citing that Moscow hosted intra-Syria talks in January and April 2015. Naumkin, Zvyagelskaya, and Kuznetsov all agreed the political track was the more important of the two. Though Russia is continuing efforts on the political front, Naumkin acknowledged the obstacles to negotiations. Among these are the difficulty in determining representation of opposition groups and working to improve broader representation of these groups. He went on to discuss the game changers in the region, such as the drop in oil prices and the tension between Russia and Turkey.

Zvyagelskaya agreed that Russia has the potential to assist in this crisis, and the primary focus should be to overcome tensions through the political track. She stressed Russia’s concern with preserving the last secular regime in the region. Although there is currently a continuation of military action, she said it will not suffice to end the conflict because without political settlement there is no room to find common ground on important issues in the Middle East. Zvyagelskaya expressed that this should be the most important issue for all international actors right now.

Kuznetsov stated that from Russia’s point of view, jihadism is the main threat, but there is still not a clear understanding of what terrorism is. He urged the audience to think about the ideological struggle within the jihadist movement. Presently there is a conflict between young and old jihadists, between regions, and between groups like al-Qaeda and ISIS. The escalation of these conflicts could be positive for Russia, Kuznetsov noted. He went on to stress that jihadism extends outside territorial identities, such as the case of al-Nusra and ISIS.

Barkey asked the panel what Russia thinks Syria’s future should be, beyond preserving the last secular regime. Naumkin responded that Russia has a clear vision of what Syria should look like; there should be no return to pre-war conditions, and it should be Syrians who determine who will be in charge of the regime. Naumkin affirmed his opposition to outside countries deciding how long Syrian President Bashar al-Assad should remain in power. Barkey closed the discussion by stating that if in 2011 we had predicted Syria would be in the hands of a jihadist organization like ISIS, no one would have believed it. He noted that although we do not know what is next, what is clear is that regional powers have not done nearly enough, and asserted that perhaps this is why the United States and Russia have come together to find a solution.

By Elena Scott-Kakures, Middle East Program

Александр Братерский 14.09.2015, 16:22 

— Как вы оцениваете развитие ситуации вокруг Сирии, учитывая сообщения о присутствии там российских военных и укреплении нашей базы в Тартусе?

— Насколько мне известно, пока в Тартусе базы как таковой не существует, а тот пункт заправки и снабжения, что функционирует, базой назвать нельзя. Даже американцы характеризовали его как facilities (помещения технического характера). Но возможности развертывания базы там есть. То, что Россия поставляла технику, никогда не было секретом. Об этом говорит и российский МИД, и Минобороны. У меня нет причин не верить заявлениям российской стороны, да и самого Дамаска, что боевых подразделений России в Сирии нет. Поставки могут сопровождаться временным увеличением присутствия военных специалистов, которые оказывают содействие в освоении техники. Однако о каком-то высаживании «экспедиционного корпуса» на сирийском побережье в Тартусе, Баньясе или в Латакии, как об этом сенсационно сообщают некоторые иностранные агентства, речь определенно не идет. Видимо, можно говорить лишь о том, чтобы помочь самим сирийцам организовать оборонительные линии.

— Зачем, по вашему мнению, нужно такое укрепление?

— В предгорьях Латакии идет наращивание сил оппозиции из конгломерата различных вооруженных группировок в основном исламистского толка, в том числе известной террористической организации «Джабхат ан-Нусра» и протурецкой «Ахрар Аш-Шам». Есть опасность и для Дамаска — как с северо-запада, так и с юга.

На юге действует так называемый Южный фронт, штаб которого, укомплектованный американскими и саудовскими советниками, находится в Иордании. А со стороны северо-запада, в районе Забадани и в провинции Идлиб, идут бои с отрядами так называемой Свободной сирийской армии, запрещенного в России ИГИЛ и «Джабхат ан-Нусра». Причем между ними самими время от времени происходят боестолкновения.

— Если в военных действиях мы участвовать не собираемся, то какова политическая цель России в Сирии?

— Мне представляется, что политическая цель — предотвратить наихудший вариант развития событий. Ситуация на театре военных действий развивается от плохого к худшему. Это известно всем, кто внимательно следит за развитием ситуации в Сирии. В этом наши оценки совпадают и с оценками американцев, и с оценками саудитов. Главное — не допустить крушения государственных структур Сирии. Об этом официально заявлял в Москве министр иностранных дел Саудовской Аравии. Тезис о необходимости сохранения устоев государственности в ходе политического процесса прозвучал также в тексте совместного коммюнике по итогам недавнего визита в Вашингтон короля Саудовской Аравии Салмана.

Иначе, как предупреждал предыдущий спецпредставитель ООН по Сирии Лахдар Брахими, произойдет «сомализация Сирии». При нынешнем раскладе сил альтернатива Асаду — приход к власти воинствующих исламистских и джихадистских сил: либо в лице ИГИЛ, либо в лице организаций подобного рода.


— Сегодня многие эксперты говорят, что распад Сирии неминуем и цель России — «спасти, что осталось», то есть ту часть, которая в большей степени населена алавитами и христианами. Как вы оцениваете такой вариант событий?

— Вы правы, де-факто раздел Сирии, который можно назвать «кантонизацией», уже состоялся. Но пока еще нет четких линий разграничения. Они очень подвижны. Театр военных действий напоминает лоскутное одеяло. Постоянно идет война за сферы влияния, за кусочки территории, расположенные ближе к крупным центрам, таким как Дамаск, Хомс, Хама, Латакия. Если линии разграничения будут расчерчены, уже вряд ли можно ожидать, что единое сирийское государство когда-то будет восстановлено.

Сейчас на театре военных действий существует четыре сферы контроля: правительство контролирует 20–25% территории, а это в основном крупные города, вторая сфера контроля — за ИГИЛ и «Ан-Нусрой» — примерно 60% территории, которые в основном представлены сельскохозяйственными или пустынными землями. Они находятся в основном в районе Междуречья. Третья часть территории — курдские анклавы, и курдам удалось соединить их в отдельный курдский пояс вдоль границы. Четвертая часть находится под контролем оппозиции всех цветов и оттенков — от умеренной до радикально исламистской, среди которых есть и салафиты, и различные суннитские племена, которые находятся на содержании у различных региональных сил.

— Есть опасения, что исламисты уничтожат алавитов, если падет Дамаск?

— Нет никаких сомнений в том, что идет борьба за выживание алавитского меньшинства. В случае обвального развития событий может начаться самая настоящая резня, гуманитарная катастрофа даже в большем масштабе, чем та, которая происходит до сих пор. Это будет сравнимо с резней между племенами хуту и тутси в Руанде, из-за которой Европа до сих пор посыпает себе голову пеплом.

Некоторые западные и арабские эксперты высказывали предположения, что у Дамаска и Тегерана имеется какой-то «план Б», который предусматривает создание вдоль побережья алавитского коридора от Дамаска до Латакии для обеспечения безопасности местного населения. Но если такой анклав и будет создан, это означает конец территориальной целостности Сирии и продолжение кровопролития с новой силой. Именно поэтому Россия проявляет такое беспокойство, и не из-за судьбы Асада, а именно из-за последствий для региона Ближнего Востока в случае силовой смены власти.

— Вы хорошо знали Хафеза Асада, отца нынешнего президента. В случае если бы сегодня главой страны был он, могли ли события пойти по другому пути?

— Он был выдающейся фигурой, и мне представляется, что прежде всего он не допустил бы появления тех раздражителей, которые подстегнули революцию в марте 2011 года. Хафез Асад мог бы подняться выше клановых и родственных соображений и привлечь к ответственности тех сирийских силовиков, которые несут ответственность за события на юге страны в городе Дераа, ставшие триггером для последующих народных выступлений, вначале вполне мирных. Милитаризация этого внутреннего конфликта началась позже с вмешательством региональных держав Турции и Саудовской Аравии.

— Как вы видите фигуру Асада-младшего?

— С одной стороны, он пытался реформировать страну, но оказался неспособен это сделать. Сирия запоздала с реформами как минимум на 10 лет. В Алжире, где я с 1991 года более четырех лет возглавлял наше посольство, всплеск исламистского террора начался в основном как результат поспешного проведения демократических реформ в горбачевском стиле. В Сирии, наоборот, ситуация хаоса возникла из-за запоздания с политическими реформами после того, как была проведена некоторая экономическая либерализация. Монополия партии «Баас» на власть осталась, по существу, в неизменном виде.

Когда Башар Асад пришел к власти, многие надеялись, что произойдут политические перемены, поскольку баасистская панарабская идеология под лозунгами «единство, свобода, социализм» быстро теряла свою былую привлекательность в арабском мире. Там уже шли тенденции к национально-этническому, конфессиональному обособлению пока в рамках национального государства. Думаю, если бы Асад-старший оставался у власти, он бы сумел не допустить разрастания конфессионально-клановых отношений, используя свой авторитет и государственный опыт. Он мог бы уловить пульс времени, не повторяя при этом ошибок Горбачева.

— Нет ли у вас ощущения, что США готовы согласиться с присутствием России в Сирии, даже несмотря на противоречия по Украине?

— Я далек от излишнего оптимизма, но и не склонен рассматривать дальнейшие перспективы в одних лишь черных красках. Концепция широкой коалиции в борьбе с ИГИЛ, которую предложила Россия, является очень своевременной.

— Почему она нужна и зачем надо объединить усилия всех?

— Да, бомбардировки с воздуха сыграли свою роль: удалось помочь курдским отрядам отстоять районы вдоль границы с Турцией — город Кобани, а также продвинуться в сторону Ракки, так называемой столицы Исламского халифата. Удалось установить и контроль правительства над городом Тикрит, но дальше наступил ступор. И в США уже стали говорить, что борьба с «Исламским государством» займет десятилетия, что нужна долговременная стратегия. Но у международного сообщества нет столько времени.

Сегодня есть реальная недооценка глобальной опасности в лице ИГИЛ и самой идеологии «халифатизма», что гораздо серьезнее, чем угроза «Аль-Каиды».

И дело даже не столько в проникновении джихадистов в Европу или Россию, в том числе под видом беженцев. Нельзя в условиях продолжающейся террористической экспансии и распространения исламофобии исключать, что конфликт перерастет в межцивилизационный, по пророчеству Хантингтона (Самуэль Хантингтон, автор концепции «Столкновение цивилизаций». — «Газета.Ru»).

— Готов ли к участию в этой коалиции сам Асад?

— Правительство Сирии занимает в чем-то двойственную и не всегда реалистичную позицию. Я хотел бы в связи с этим провести параллель с балканским кризисом. Все внутренние конфликты, как бы они ни различались по странам и регионам, имеют свою внутреннюю закономерность. В период конфликта в Югославии президент страны Слободан Милошевич тоже занимал очень негибкую позицию, не желая считаться с реальным развитием событий. Он все время отставал с политическими инициативами. На это всегда обращал внимание Примаков, тогда глава МИДа, который говорил ему: «Вы отстаете, а если выступаете, то уже поздно — они уже теряют значимость». Что произошло с Милошевичем, мы знаем. Если бы Дамаск занимал более гибкую позицию, у России появились бы тогда политические козыри, которые бы позволили добиваться от США симметричных действий и в отношении сирийской оппозиции. Это бы позволило реанимировать политический процесс, который не получился во время Женевы-2 .

— Женевский процесс мог бы помочь урегулированию, но почему сторонам так и не удалось договориться?

— На словах, принимая женевское коммюнике, сирийское правительство выдвигает приоритетом борьбу с терроризмом. В свою очередь, оппозиция в лице зонтичной структуры — коалиции Национальных оппозиционных и революционных сил — ставит на первое место положение коммюнике о создании переходного правительства, то есть, по сути дела, о разделе власти.

Но политический процесс пока пробуксовывает, а борьба с терроризмом идет очень медленно. В региональном плане, а именно этот угол приобретает сейчас наиважнейшее значение, каждая из сторон, несмотря на хорошие слова, преследует свои эгоистические интересы, прежде всего связанные с национальными, конфессиональными и государственными амбициями. Если так будет и дальше, то экспансия ИГИЛ будет продолжаться.

Позиция России, как мне представляется, состоит в том, чтобы пустить переговорный процесс по двухтрековому пути: это борьба с терроризмом параллельно с политическим процессом. У крупных игроков, таких как ЕС, Россия и США, помимо разногласий немало общих точек соприкосновения. Это недопустимость обвала государственных институтов, так, как это произошло в Ираке и Ливии, сохранение территориальной целостности, защита национальных и конфессиональных меньшинств, проведение политических реформ на базе положений женевского коммюнике от 2012 года.

— Соседние страны признают опасность ИГИЛ и борются с этой организацией. Готовы ли они действовать совместно с Россией?

— Внешние игроки, особенно региональные, преследуют свои собственные интересы. Возьмите Турцию — это страна, признавая с самого начала террористическую опасность, тем не менее открыла свои границы перед исламскими боевиками. Затем, согласившись войти в антитеррористическую коалицию и предоставив Соединенным Штатам базу ВВС в Инджирлике, она вместо того, чтобы бомбить исламистов, направила воздушные удары против Курдской рабочей партии.

Позицию Израиля тоже нельзя назвать нейтральной. Эта страна воспользовалась ситуацией, чтобы установить каналы связи с террористической организацией «Джабхат ан-Нусра».

Израиль принял на своей территории более тысячи раненых боевиков в пограничных с Сирией госпиталях и возвращал их обратно на поле боя.

Саудовская Аравия, в свою очередь, направила огромные средства в поддержку салафитских групп, которые могут стать инструментом саудовского влияния. Все региональные страны пытаются извлечь для себя выгоду. И это был один из факторов, который подтолкнул Россию к конкретным действиям. Реальность же сегодня такова, что есть две крупные силы: это сирийское правительство и ИГИЛ, а также «Ан-Нусра», хотя между обеими группами в последнее время случаются вооруженные столкновения. И если общая цель сторон Саудовской Аравии, Ирана, Турции, США — борьба с «Исламским государством», надо исходить из реального положения вещей, из которого исходит сейчас Россия.