Среда, 01 Февраль 2017 17:02

Moscow offers stage for Palestinian talks

Moscow recently hosted its second intra-Palestinian meeting, where high-ranking members of numerous Palestinian political organizations, including Fatah, Hamas and Palestinian Islamic Jihad, directly engaged in conversation. In contrast to the first negotiations of the kind, which were held six years ago, the dialogue has become more inclusive, involving a dozen groups. 

Although the Jan. 15-16 talks brought together Russian Foreign Ministry officials and enabled the parties to meet Russian Foreign Minister Sergey Lavrov, Russia emphasized the unofficial and purely intra-Palestinian status of the meeting, noting Russia was only involved as the host.

The event was organized by the Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences and the Foundation for the Support of Islamic Culture, Science and Education.

The venue and date for the talks raised some questions. Foreign observers wondered why Palestinians would hold talks among their own factions in Moscow, especially when another meeting had just been held in Paris a few days before. Other factors in this process include the Beirut intra-Palestinian meeting that also took place a few days before the Moscow event; UN Security Council Resolution 2334, which addresses the illegality of Israeli settlements; and, naturally, US President Donald Trump’s statements about moving the US Embassy from Tel Aviv to Jerusalem.

Obviously, Trump’s rise to presidency and the subsequent changes expected in US Middle East policy acted as catalysts for this diplomatic flurry, which will have little true influence on the peace settlement.

Trump’s Islamophobia and his seemingly pro-Israeli stance do not augur well for Palestine, but then, they’re not a safe bet for the Jews, either.

Palestinians feel the need to demonstrate their ability to constructively interact with the international community and their genuine desire to resume negotiations. At the same time, they appear to be seeking more active support from other powerful extra-regional players — above all, Moscow, which has been playing a greater role in the region. Moreover, Russia has close ties with various factions within the Palestinian leadership.

Moscow, in turn, seeks to extend its role as a mediator in the Middle East beyond the Syrian agenda. Testifying to this were the first intra-Palestinian meeting, the 2015 intra-Syrian consultations and Syria-related cooperation with Turkey and Iran. Thus, the Kremlin’s courtesy is developing into a clear alternative to America’s straightforward approach, which is typified by irksome lecturing.

The Moscow talks produced a Jan. 17 joint statement that Palestine should soon see the formation of a national unity government. Palestinian President Mahmoud Abbas’ consultations with the parties’ officials would determine the particular structure of this government. Russia’s leading Orientalist, Vitaly Naumkin, who moderated the meeting, believes that under a positive scenario the government could be established by this summer, followed by elections for the Palestinian National Council. Palestinian diasporas worldwide, as well as residents of the Gaza Strip, West Bank and East Jerusalem, would be able to cast their ballots.

The participants think these steps could help overcome disunity among Palestine’s political establishment and society. The moves could also help resolve the conflict, because the Israelis would be deprived of their argument concerning the absence of a Palestinian representative to talk with, which they perennially use to justify their reluctance to conduct bilateral talks.

Hamas’ inclusion in a new government is a very sensitive issue, an Achilles’ heel of the plan. Paradoxically, many countries still regard Hamas, the party that won the democratic elections held at the West’s insistence, as a terrorist group.

The political process is very likely to reach a deadlock if, as projected, Tel Aviv and several members of the world political community insist on politically isolating a government that includes Hamas members, even though Hamas has significantly softened its stance over the past decade. The ball, however, is now in Israel’s court. Admittedly, the Palestinians may be counting on the mediation of Moscow, given its growing influence in the region.

The Palestinians are counting on Moscow’s assistance in several other matters as well. One issue is Israel’s continued settlement building and the “Judaization” of East Jerusalem. Second, Palestinians are concerned with Trump’s inflammatory promise to move the US Embassy from Tel Aviv to Jerusalem. Both Russian and Palestinian experts see that proposal as inflicting catastrophic damage to the entire peace process.

Finally, the talks also focused on the Middle East Quartet, which the Palestinian attendees unanimously considered discredited.

The issues discussed, as well as the assessments made, were predictable. As for the final communique, Moscow regarded it as “the best possible.” Such moderation makes one think again about the best strategy for the Palestinians in the current international situation, on the one hand, and about how to modify the international community’s approach to a settlement, on the other.

Today, the Quartet’s inefficiency, as well as the gradually declining interest of the world community in the endless and hopeless Israeli-Palestinian conflict, are apparent. Some actors will probably keep paying tribute to the Quartet’s symbolic role in the region from time to time and will be full of good intentions. But now, the more marked right-wing bias in the West presupposes the diminishing involvement of Europe and the United States in the Middle East. In the medium and short term, Israel will benefit from and be fully content with the current situation. Nevertheless, Russian experts say that in general this approach is disastrous for Israel as it will end up in a stalemate.

Until now, nothing has prevented Tel Aviv from relishing the situation. The growing role of regional powers, whose attitude toward the seemingly unchangeable conflict has become ever-more ambivalent, does not seem to affect the Israeli stance, either. Though support for the Palestinians remains sine qua non for any Arab politician at the emotional level, many of them are faced with much more acute issues at the pragmatic level. Moreover, Arab and Israeli leaders share some similar concerns, such as security issues and religious radicalization.

In this case, it is vital to back up the Palestinians. To address the matter, Palestinian political elites should restore public trust, which they lost after their failed attempts in the past to reconcile with each other. The unity government will be the first step to reach this objective. If Israel impedes its progress, it will be necessary to start all over again.

If global and regional political actors — even if some opt out — manage to sacrifice short-term self-interest for the sake of enhancing a strategy that will allow for a new regional balance of power, it will be possible to come to grips with the problem.

However, the developments in the Middle East over recent years demonstrate that, increasingly, tactics beat strategy.

Article from Al-Monitor:

John Kerry’s speech this week clearly and rationally explained why the status quo will not enable Israel to maintain its Jewish and democratic character. Are Israelis paying attention?

By Elie Podeh and Nimrod Goren

Throughout 2016, analysts were wondering what – if at all – will be President Obama’s final move regarding the Israeli-Palestinian conflict. The options discussed included a presidential speech (like the Cairo speech in 2009), updating the Clinton parameters of 2000, and the advancement of a resolution at the UN Security Council. Eventually, all answers were somewhat right: UN Security Council Resolution 2334 was not initiated by the U.S., but it was definitely encouraged by the American administration. Obama himself did not deliver a speech, but his Secretary of State, John Kerry, did, conveying the frustration and disappointment of the administration from both sides, and especially from Israel’s settlement policy.

The Kerry speech introduced parameters for the resolution of the Israeli-Palestinian conflict. They did not differ much from the Clinton Parameters, and were more ambiguous and concise. Still, it was a much-needed move in light of the regional changes that took place since 2000, and of issues which gained traction since (such as Israel’s request that Palestinians recognize it as a ‘Jewish state’). The updated parameters provide Israelis – public and politicians alike – more clarity regarding the two-state solution and the steps needed in order to get there. They also generate new momentum by enabling the discussion on an end-game agreement to be based on a recent document, which is part of a set of international moves to advance conflict resolution, and not on a plan devised sixteen years ago.

The Trump effect

A key difference between the Kerry parameters and those of Clinton is the reference made by Kerry to the Arab Peace Initiative (which was not yet published in 2000) and to regional ramifications of Israeli-Palestinian peace. Kerry highlighted the unique opportunity that Israel is currently facing – an opportunity to establish normal ties with Arab countries, and to even launch a joint security framework. Kerry stressed that the fulfillment of this opportunity is clearly linked to progress towards Israeli-Palestinian peace, contrasting recent claims by Netanyahu that normalization between Israel and Arab countries can precede Israeli-Palestinian peace. In his speech, Kerry tried to convince Israelis that peace will bring them concrete regional benefits. He focused on relations with the Arab world and on chances for enhanced security, but he could also have mentioned the EU’s offer for a Special Privileged Partnership with Israel and the future Palestinian state, as another incentive for peace.

Kerry refrained from addressing a major change that took place since the Clinton parameters were issued – the split between the West Bank and the Gaza Strip following the Hamas takeover of Gaza. The Palestinian divide is a major obstacle on the road for a two-state solution, and is one that the international community tends to avoid due to the sensitivity of dealing with Hamas. It is worth remembering that because of this obstacle, the negotiations between Olmert and Abbas in 2007-8 were aimed to reach a “shelf-agreement” only; one that will be implementable only after the restoration of Palestinian unity. While the Quartet report of July 2016 focused on this thorny issue, Kerry decided to skip it altogether.

Republican presidential candidate Donald Trump addresses the 2016 AIPAC Police Conference in Washington D.C., March 21, 2016. (Photo courtesy of AIPAC)

Republican presidential candidate Donald Trump addresses the 2016 AIPAC Police Conference in Washington D.C., March 21, 2016. (Photo courtesy of AIPAC)

Paradoxically, it was Trump’s victory and his positions on the Israeli-Palestinian issue that may have increased Obama’s motivation to make a final move. The UN Security Council resolution and the Kerry speech leave a legacy for Trump to deal with, but they also provide clear guidelines for future American administrations and for other countries that want to contribute to Israeli-Palestinian peacemaking. These steps demonstrated the continuity in American policy since 1967 regarding the occupied territories and Jerusalem.

Despite efforts along the years to mask and downplay differences between Israel and the U.S. on these issues, the American position – of Republican and Democratic administrations alike – has remained remarkably the same. A different policy by the Trump administration, if such will actually be taken, will be the exception. One can only wonder why hasn’t the Obama administration introduced its clear-cut positions earlier, during a time that still allowed the international community to act on them.

Looking in the mirror

The Kerry speech put a mirror in front of the Israeli government and society. Kerry clearly and rationally explained why the continuation of the status quo will not enable Israel to maintain its Jewish and democratic character in the long run. The ongoing occupation and the expansion of settlements makes the two-state solution gradually less feasible, and may lead to an irreversible situation. Those in the Israeli Right, who are ideologically committed to the settlements, do not have a reasonable answer to this dilemma, except for their wishful thinking that the Palestinians will somehow disappear or move to Jordan. The renowned Palestinian scholar Edward Said defined the role of intellectuals as “speaking truth to power.” In our case, it was the opposite. The power Kerry spoke explained the unsolvable contradiction between the occupation and Israel’s Jewish and democratic nature.

Netanyahu and his government responded to the American move with unprecedented bashing of an acting American administration. Netanyahu is looking forward to Trump’s inauguration, expecting a much more sympathetic approach by the next president. However, while American positions may change, the international consensus regarding the Palestinian issue is not likely to erode. This was demonstrated at the UN Security Council, and will be demonstrated again at the upcoming international conference in Paris. The Israeli government’s enthusiasm of Trump’s victory, should be replaced with genuine concern for Israel’s global standing, and for a change of policy that will help Israel regain the international legitimacy it is currently losing.

While American and international actions are important, they alone will not change facts on the ground and resolve the conflict. Eventually, Israelis and Palestinians themselves will have to take the lead. For this to happen, a courageous and pro-peace leadership is needed, as well as a strong civil society that challenges policies that jeopardize the two-state solution and lead Israel to increased isolation.

Prof. Elie Podeh is a Board Member at Mitvim – The Israeli Institute for Regional Foreign Policies, and teaches Middle Eastern Studies at the Hebrew University of Jerusalem. Dr. Nimrod Goren is the Head of the Mitvim Institute. This article was first published in Hebrew on Local Call. Read it here.

Material by +972

Четверг, 29 Сентябрь 2016 00:46

How the US Armed-up Syrian Jihadists by Alastair Crooke

The West blames Russia for the bloody mess in Syria, but U.S. Special Forces saw close up how the chaotic U.S. policy of aiding Syrian jihadists enabled Al Qaeda and ISIS to rip Syria apart, explains ex-British diplomat Alastair Crooke.

“No one on the ground believes in this mission or this effort”, a former Green Beret writes of America’s covert and clandestine programs to train and arm Syrian insurgents, “they know we are just training the next generation of jihadis, so they are sabotaging it by saying, ‘Fuck it, who cares?’”. “I don’t want to be responsible for Nusra guys saying they were trained by Americans,” the Green Beret added.

In a detailed report, US Special Forces Sabotage White House Policy gone Disastrously Wrong with Covert Ops in Syria, Jack Murphy, himself a former Green Beret (U.S. Special Forces), recounts a former CIA officer having told him how the “the Syria covert action program is [CIA Director John] Brennan’s baby …Brennan was the one who breathed life into the Syrian Task Force … John Brennan loved that regime-change bullshit.”

Journalist James Foley shortly before he was executed by an Islamic State operative.

Journalist James Foley shortly before he was executed by an Islamic State operative.

In gist, Murphy tells the story of U.S. Special Forces under one Presidential authority, arming Syrian anti-ISIS forces, whilst the CIA, obsessed with overthrowing President Bashar al-Assad, and operating under a separate Presidential authority, conducts a separate and parallel program to arm anti-Assad insurgents.

Murphy’s report makes clear the CIA disdain for combatting ISIS (though this altered somewhat with the beheading of American journalist James Foley in August 2014): “With the CIA wanting little to do with anti-ISIS operations as they are focused on bringing down the Assad regime, the agency kicked the can over to 5th Special Forces Group. Basing themselves out of Jordan and Turkey” — operating under “military activities” authority, rather than under the CIA’s coveted Title 50 covert action authority.

The “untold story,” Murphy writes, is one of abuse, as well as bureaucratic infighting, which has only contributed to perpetuating the Syrian conflict.

But it is not the “turf wars,” nor the “abuse and waste,” which occupies the central part of Murphy’s long report, that truly matters; nor even the contradictory and self-defeating nature of U.S. objectives pursued. Rather, the report tells us quite plainly why the attempted ceasefires have failed (although this is not explicitly treated in the analysis), and it helps explain why parts of the U.S. Administration (Defense Secretary Ashton Carter and CIA Director Brenner) have declined to comply with President Obama’s will – as expressed in the diplomatic accord (the recent ceasefire) reached with the Russian Federation.

The story is much worse than that hinted in Murphy’s title: it underlies the present mess which constitutes relations between the U.S. and Russia, and the collapse of the ceasefire.

“The FSA [the alleged “moderates” of the Free Syria Army] made for a viable partner force for the CIA on the surface, as they were anti-regime, ostensibly having the same goal as the seventh floor at Langley” [the floor of the CIA headquarters occupied by the Director and his staff] – i.e. the ousting of President Assad.

But in practice, as Murphy states bluntly: “distinguishing between the FSA and al-Nusra is impossible, because they are virtually the same organization. As early as 2013, FSA commanders were defecting with their entire units to join al-Nusra. There, they still retain the FSA monicker, but it is merely for show, to give the appearance of secularism so they can maintain access to weaponry provided by the CIA and Saudi intelligence services. The reality is that the FSA is little more than a cover for the al-Qaeda-affiliated al-Nusra. …

“The fact that the FSA simply passed American-made weaponry off to al-Nusra is also unsurprising considering that the CIA’s vetting process of militias in Syria is lacklustre, consisting of little more than running traces in old databases. These traces rely on knowing the individuals’ real names in the first place, and assume that they were even fighting-age males when the data was collected by CTC [Counterterrorism Centre] years prior.”

Sympathy for Al Qaeda

Nor, confirms Murphy, was vetting any better with the 5th Special Forces operating out of Turkey: “[It consisted of] a database check and an interview. The rebels know how to sell themselves to the Americans during such interviews, but they still let things slip occasionally. ‘I don’t understand why people don’t like al-Nusra,’ one rebel told the American soldiers. Many had sympathies with the terrorist groups such as Nusra and ISIS.”

Al-Qaeda leader Ayman Al-Zawahiri.

Al-Qaeda leader Ayman Al-Zawahiri.

Others simply were not fit to be soldiers. “They don’t want to be warriors. They are all cowards. That is the moderate rebel,” a Green Beret told Murphy, who adds:

“Pallets of weapons and rows of trucks delivered to Turkey for American-sponsored rebel groups simply sit and collect dust because of disputes over title authorities [i.e. Presidential authorities] and funding sources, while authorization to conduct training for the militias is turned on and off at a whim. One day they will be told to train, the next day not to, and the day after only to train senior leaders. Some Green Berets believe that this hesitation comes from the White House getting wind that most of the militia members are affiliated with Nusra and other extremist groups.” [emphasis added.]

Murphy writes: “While the games continue on, morale sinks for the Special Forces men in Turkey. Often disguised in Turkish military uniform, one of the Green Berets described his job as, ‘Sitting in the back room, drinking chai while watching the Turks train future terrorists’ …

“Among the rebels that U.S. Special Forces and Turkish Special Forces were training, ‘A good 95 percent of them were either working in terrorist organizations or were sympathetic to them,’ a Green Beret associated with the program said, adding, ‘A good majority of them admitted that they had no issues with ISIS and that their issue was with the Kurds and the Syrian regime.’”

Buried in the text is this stunning one-line conclusion: “after ISIS is defeated, the real war begins. CIA-backed FSA elements will openly become al-Nusra; while Special Forces-backed FSA elements like the New Syrian Army will fight alongside the Assad regime. Then the CIA’s militia and the Special Forces’ militia will kill each other.

Well, that says it all: the U.S. has created a ‘monster’ which it cannot control if it wanted to (and Ashton Carter and John Brennan have no interest to “control it” — they still seek to use it).

U.S. Objectives in Syria

Professor Michael Brenner, having attended a high-level combined U.S. security and intelligence conference in Texas last week, summed up their apparent objectives in Syria, inter alia, as:

Video of the Russian SU-24 exploding in flames inside Syrian territory after it was shot down by Turkish air-to-air missiles on Nov. 24, 2015.

Video of the Russian SU-24 exploding in flames inside Syrian territory after it was shot down by Turkish air-to-air missiles on Nov. 24, 2015.

–Thwarting Russia in Syria.

–Ousting Assad.

–Marginalizing and weakening Iran by breaking the Shi’ite Crescent.

–Facilitating some kind of Sunni entity in Anbar and eastern Syria. How can we prevent it falling under the sway of al-Qaeda?  Answer: Hope that the Turks can “domesticate” al-Nusra.

–Wear down and slowly fragment ISIS. Success on this score can cover failure on all others in domestic opinion.

Jack Murphy explains succinctly why this “monster” cannot be controlled: “In December of 2014, al-Nusra used the American-made TOW missiles to rout another anti-regime CIA proxy force called the Syrian Revolutionary Front from several bases in Idlib province. The province is now the de facto caliphate of al-Nusra.

That Nusra captured TOW missiles from the now-defunct Syrian Revolutionary Front is unsurprising, but that the same anti-tank weapons supplied to the FSA ended up in Nusra hands is even less surprising when one understands the internal dynamics of the Syrian conflict, i.e. the factional warfare between the disparate American forces, with the result that “Many [U.S. military trainers] are actively sabotaging the programs by stalling and doing nothing, knowing that the supposedly secular rebels they are expected to train are actually al-Nusra terrorists.”

How then could there ever be the separation of “moderates” from Al-Nusra – as required by the two cessations of hostilities accords (February and September 2016)? The entire Murphy narrative shows that the “moderates” and al-Nusra cannot meaningfully be distinguished from each other, let alone separated from each other, because “they are virtually the same organization.”

The Russians are right: the CIA and the Defense Department never had the intention to comply with the accord – because they could not. The Russians are also right that the U.S. has had no intention to defeat al-Nusra – as required by U.N. Security Council Resolution 2268 (2016).

So how did the U.S. get into this “Left Hand/Right Hand” mess – with the U.S. President authorizing an accord with the Russian Federation, while in parallel, his Defense Secretary was refusing to comply with it? Well, one interesting snippet in Murphy’s piece refers to “hesitations” in the militia training program thought to stem from the White House getting wind that most of the militia members were “affiliated with Nusra and other extremist groups.”

Obama’s Inklings

It sounds from this as if the White House somehow only had “inklings” of “the jihadi monster” emerging in Syria – despite that understanding being common knowledge to most on-the-ground trainers in Syria. Was this so? Did Obama truly believe that there were “moderates” who could be separated? Or, was he persuaded by someone to go along with it, in order to give a “time out” in order for the CIA to re-supply its insurgent forces (the CIA inserted 3,000 tons of weapons and munitions to the insurgents during the February 2016 ceasefire, according to IHS Janes’).


U.S.-backed Syrian "moderate" rebels smile as they prepare to behead a 12-year-old boy (left), whose severed head is held aloft triumphantly in a later part of the video. [Screenshot from the YouTube video]

U.S.-backed Syrian “moderate” rebels smile as they prepare to behead a 12-year-old boy (left), whose severed head is held aloft triumphantly in a later part of the video. [Screenshot from the YouTube video]

Support for the hypothesis that Obama may not have been fully aware of this reality comes from Yochi Dreazen and Séan Naylor (Foreign Policy’s senior staff writer on counter-terrorism and intelligence), who noted (in May 2015) that Obama himself seemed to take a shot at the CIA and other intelligence agencies in an interview in late 2014, when he said the community had collectively “underestimated” how much Syria’s chaos would spur the emergence of the Islamic State.


In the same article, Naylor charts the power of the CIA as rooted in its East Coast Ivy League power network, its primacy within the intelligence machinery, its direct access to the Oval Office and its nearly unqualified support in Congress. Naylor illustrates the CIA’s privileged position within the Establishment by quoting Hank Crumpton, who had a long CIA career before becoming the State Department’s coordinator for counterterrorism.

Crumpton told Foreign Policy that when “then-Director Tenet, declared ‘war’ on Al-Qaeda as far back as 1998, “you didn’t have the Secretary of Defense [declaring war]; you didn’t have the FBI director or anyone else in the intelligence community taking that kind of leadership role.”

Perhaps it is simply – in Obama’s prescient words – the case that “the CIA usually gets what it wants.”

Perhaps it did: Putin demonized, (and Trump tarred by association); the Sunni Al Qaeda “monster” – now too powerful to be easily defeated, but too weak to completely succeed – intended as the “albatross” hung around Russia and Iran’s neck, and damn the Europeans whose back will be broken by waves of ensuing refugees. Pity Syria.

Alastair Crooke is a former British diplomat who was a senior figure in British intelligence and in European Union diplomacy. He is the founder and director of the Conflicts Forum, which advocates for engagement between political Islam and the West.

Article published in

IMESClub's Council Chairman, one of the greatest world experts on the Middle East was named this week as a mediator in the Syrian peace talks and advisor to Staffan de Mistura. 

We share the article by Reuters on the matter.


A Russian academic named this week as a mediator in the Syrian peace talks is an acclaimed expert on the Arab world with the trust of the Kremlin, a sign of the influence Moscow has won at the negotiating table after a five-month military campaign.

Staffan de Mistura, the United Nations envoy on Syria, said he had appointed Russia's Vitaly Naumkin, 70, as a new consultant to support him in brokering peace talks in Geneva between the sides in Syria's civil war. De Mistura said he also wants to appoint an American, who has yet to be named.

The posts reflect the roles of the Cold War-era superpowers as co-sponsors of peace talks that began this week in Geneva, with Moscow a leading supporter of President Bashar al-Assad and Washington friendly with many of his enemies.

Naumkin's position is likely to ensure that Moscow retains its clout at peace talks, even as President Vladimir Putin has announced he is pulling out most of his forces after an intervention that tipped the balance of power Assad's way.

Reuters spoke to nine people who know Naumkin, and all described a talented and well-connected scholar who speaks fluent Arabic and has rich experience mediating in conflicts.

He has close working relationships with Russia's leaders, and describes himself as a protege of Yevgeny Primakov, a former Russian spy chief, foreign minister and prime minister who once served as an architect of Soviet policy in the Middle East and later as an informal mentor to President Vladimir Putin.

Naumkin did not reply to a Reuters request for an interview, but acquaintances said his views were likely to reflect Russia's policies.

"He has a political line, it's our good political line," said Alexei Malashenko, a long-standing Naumkin acquaintance and scholar in residence at the Moscow Carnegie Center think tank.



Another person who knows Naumkin, who gave an assessment of his role on condition of anonymity, described him as a talented academic who would defer to senior Russian officials on policy.

Several of the people who spoke to Reuters said Naumkin was in regular contact with Mikhail Bogdanov, Russia's deputy foreign minister and presidential Middle East envoy.

De Mistura nevertheless said Naumkin's job would be to help the U.N. mediation team, not serve Russian interests: "He reports to me, not to his own mother country."

Born in the Ural Mountains, Naumkin studied Arabic language and history at Moscow State University, before serving for two years in the Soviet army teaching Arabic to military interpreters.

He gained a reputation as an outstanding simultaneous interpreter and was called on to translate at high-level meetings between Soviet officials and Arab leaders. It was in this role that he built up a rapport with Primakov, whom he met in Cairo in the 1960s.

Primakov later invited him to work as an academic at the Institute of Oriental Studies in Moscow, according to Naumkin's own account. Naumkin did pioneering research into Socotra, an island between Yemen and Somalia, and spent periods living in Yemen and Egypt.

"He knows the Middle East not by hearsay, not from inside an office, but he's lived within it," said Alexander Knyazev, a Kazakhstan-based analyst who has known Naumkin for years.

In the early 1990s, Naumkin facilitated back-channel negotiations between rival sides in a civil war in the mainly Muslim ex-Soviet state of Tajikistan.

Naumkin arrived in the Tajik capital at the height of the fighting together with Harold Saunders, a former U.S. Assistant Secretary of State. Unsolicited, they offered their services as mediators to the Tajik leader.

When he accepted, they went to the Tajik foreign minister's house and slaughtered a sheep to celebrate, according to Kamoludin Abdullaev, a Tajik researcher who was present.

Naumkin's role in the talks was to make sure the opposition's views were heard.

"He was very assertive. The ... negotiations ended successfully," said Mars Sariyev, a former Kyrgyz diplomat who took part on the talks.



Naumkin has already played a back-room role in Syria negotiations, coordinating two rounds of talks in Moscow, backed by the Russian foreign ministry, to try to unite some of Syria's disparate opposition.

Those talks produced no major breakthrough, though not through any fault of Naumkin's, according to Nikolai Sukhov, an Arabist scholar and former student of Naumkin.

People who know Naumkin said he would be unflagging in his efforts to broker a solution in Geneva, would be on good terms with both sides and would not let emotion or frustration get in the way, even if the talks falter.

Western diplomats say it may be useful to have Naumkin in the room at the talks. One said it would encourage the Syrian government delegation to stay at the table despite its reluctance to sit down with its opponents.

Another said it could also be reassuring to the opposition, since the Kremlin has leverage over Damascus: “If the hypothesis is that the Russians will be putting pressure on the regime, maybe it is good to have this guy there.”


(Additional reporting by Olga Dzubenko in BISHKEK, Jack Stubbs and Dmitry Solovyov in MOSCOW, Olzhas Auyezov in ALMATY and Tom Miles and Suleiman Al-Khalidi in GENEVA; writing by Christian Lowe; editing by Peter Graff)

Массовые протесты, прокатившиеся волной по арабским странам, дали импульс «тектоническому сдвигу» на Ближнем Востоке. Происходит тотальное переустройство всей системы культурных, социальных, экономических и политических отношений.

Вызвано оно, в основном, внутренними причинами – как политэкономическими, так и культурно-цивилизационными, но очевидна и связь с наиболее тревожными трендами глобального развития. Утрата управляемости международными процессами, возвращение в них фактора силы, повышение роли случайности, укрепление мировой периферии, кризис национальных государств и идентичностей находят здесь концентрированное выражение.

Исследование подготовлено командой авторов ИВ РАН, членов IMESClub.

Доступно для скачивания в PDF на:

Supervised by: Vitaly Naumkin
 Research team: Irina Zvyagelskaya, Vasily Kuznetsov, Nikolay Soukhov

The mass-scale protests in Arab countries triggered a tectonic shift in the Middle East.
Its entire system of cultural, social, economic, and political relations is undergoing reconstruction.

This reconstruction can be attributed to mostly internal causes – political, economic, cultural, and civilisation-related – but there is an obvious link to the most alarming trends of global development. Its gist lies in the loss of control over international processes,the return of the factor of force, the growing role of accidents, the strengthening of the world’s periphery, and the crises of national states and identities.

The material for discussion has been prepared upon the request of the Foundation for Development and Support of the Valdai Discussion Club by the research team of the Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences, IMESClub members.
Available for download [PDF] in:
- RU
- AR

Supervised by: Vitaly Naumkin
 Research team: Irina Zvyagelskaya, Vasily Kuznetsov, Nikolay Soukhov

Пятница, 11 Март 2016 16:46

Remembering Harold Saunders

Harold H. Saunders has passed away. It's a huge loss for all who knew him, who worked with him on numerous issues of international agenda including the Arab-Israeli Peace Process, public dialogue in Central Asia and Caucasus and etc. It's a huge loss for the international relations. Deep condolences to his family. 


Harold H. Saunders, assistant secretary of state in the Carter administration and the recently retired director of international affairs at the Kettering Foundation, who spent more than 20 years in high foreign policy positions in the United States government, died on March 6, 2016, at his home. He was 85. The cause of death was prostate cancer.

“Hal Saunders served with distinction under six U.S. presidents and was a significant figure in America’s international affairs for more than 50 years. We were fortunate to have had his good counsel for much of that time,” David Mathews, Kettering Foundation president, said. “In addition, we will remember his interest in young people. He reached out to college students and built a network devoted to sustained dialogue, one of the primary themes of his work in recent years.”

“He tackled some of the greatest challenges of our times —  protracted conflict, destructive relationships, weak governance, dysfunctional democracy and the need for a new world view,” Dr. Mathews continued.

Saunders joined the National Security Council staff in 1961 and served through the Johnson and Nixon administrations as the council’s Mideast expert, a period that saw the Six-Day War of June 1967, the 1973 Yom Kippur War and the Kissinger shuttles.  He was appointed deputy assistant secretary of state for Near Eastern and South Asian affairs in 1974, director of intelligence and research in 1975, and was appointed by President Carter to be assistant secretary of state for Near Eastern and South Asian affairs in 1978.

During his tenure as assistant secretary, Saunders was a principal architect of the Camp David Accords and the Egypt-Israel Peace Treaty. In the early morning hours of November 4, 1979, a call was patched through to his home from Tehran, and over the next two hours he listened to the overrun of the American Embassy. For the next 444 days, Saunders worked tirelessly to free the American hostages, culminating in their release on January 20, 1981.

For his contributions to American diplomacy, Saunders received the President’s Award for Distinguished Federal Service, the government’s highest award for civilian career officials, and the State Department’s Distinguished Honor Award. After leaving government service in 1981, he was associated with the American Enterprise Institute and the Brookings Institution for 10 years before joining the Kettering Foundation as director of international Affairs.  In 1981, he also became U.S. co-chair of the Task Force on Regional Conflicts for the Dartmouth Conference, the longest continuous dialogue between American and Soviet now Russian citizens.

“Hal Saunders served with distinction under six U.S. presidents and was a significant figure in America’s international affairs for more than 50 years. We were fortunate to have had his good counsel for much of that time,” David Mathews, Kettering Foundation president, said. “In addition, we will remember his interest in young people. He reached out to college students and built a network devoted to sustained dialogue, one of the primary themes of his work in recent years.”

“He tackled some of the greatest challenges of our times —  protracted conflict, destructive relationships, weak governance, dysfunctional democracy and the need for a new world view,” Dr. Mathews continued.

Harold H. Saunders was born in Philadelphia on December 27, 1930, and graduated from Germantown Academy there.  He graduated Phi Beta Kappa from Princeton University in 1952 with a bachelor’s degree in English and American Civilization and received a doctorate in American Studies from Yale University in 1956.  He was president of his class at Princeton, later served on the Board of Trustees at Princeton and received the Class of 1952’s “Excellence in Career” award.

Over the past 35 years, Dr. Saunders developed and practiced the process of Sustained Dialogue, which he described as a “five-stage public peace process” to transform racial and ethnic conflicts.  He was the author of four books, co-author of another and co-editor of still another, all dealing with issues of international peace.

In 1999 he wrote A Public Peace Process: Sustained Dialogue to Transform Racial and Ethnic Conflict.  That experience led to his founding the International Institute for Sustained Dialogue (now the Sustained Dialogue Institute), which he served as chairman and president until his retirement on December 31, 2015. He is also the author of The Other Walls: The Arab-Israeli Peace Process in a Global Perspective (1985), Politics Is about Relationship: A Blueprint for the Citizens’ Century (2005), and Sustained Dialogue in Conflicts: Transformation and Change (2011).

Through IISD/SDI he moderated dialogues among citizens outside government, from the civil war in Tajikistan to deep tensions among Arabs, Europeans, and Americans and all factions in Iraq.  More recently, he had been collaborating with established organizations in the U.S., South Africa, Israel and the Americas to embed sustained dialogue in their programs.

Dr. Saunders was the recipient of many awards.  From Germantown Academy, he received its first Distinguished Achievement Award in 2002.  He was given Search for Common Ground’s Lifetime Achievement Award in 2004 and the American Academy of Diplomacy’s Annenberg Award for Excellence in Diplomacy in 2010.

He served on the board for the Hollings Center, the executive committee of the Institute for East-West Security Studies and on the boards of the National Committee on U.S.-China Relations, Internews,  and Partners for Democratic Change and had been a member of the International Negotiation Network at the Carter Presidential Center.  He served on the governing council of the International Society of Political Psychology, which presented him the 1999 Nevitt Sanford Award for “distinguished professional contributions to political psychology.” 

He taught international relationships and conflict resolution at George Mason University and at Johns Hopkins University’s Nitze School of Advanced International Studies.  He was a member of Phi Beta Kappa, the Council on Foreign Relations, the American Academy of Diplomacy and a Fellow of the National Academy of Public Administration.

He was awarded honorary degrees of doctor of letters by New England College, doctor of international relations by Dickinson College, doctor of humane letters by the University of Nebraska at Omaha, and doctor of arts, letters, and Humanities by Susquehanna University.  He was an elder in the Presbyterian Church and had participated in a Roman Catholic-Reformed Churches dialogue.

Dr. Saunders’ first wife, the former Barbara McGarrigle, died in 1973. He is survived by his wife of 25 years, Carol Jones Cruse Saunders, a son, Mark and daughter-in-law, Robin Stafford, daughter Catherine, a step-daughter, Caryn Hoadley, and her husband, Brad Wetstone, three grandchildren and two step-grandsons.

Посол Королевства Саудовская Аравия в России Абдулрахман бин Ибрахим Ал Расси — об истории и современных подходах Саудовской Аравии к развитию отношений с Россией

Сегодня саудовско-российским отношениям исполняется 90 лет. 16 февраля 1926 года Советский Союз направил королю-основателю Абдель Азизу Ибн Аль-Сауду послание, в котором заявил об официальном признании Королевства Саудовская Аравия, называвшегося тогда Королевством Хиджаза и Султанатом Неджда и присоединенных территорий, став первым в мире государством, признавшим КСА. В ответ король выразил полную готовность налаживать дружественные отношения с правительством и народом Советского Союза.

Обмен посланиями стал отправной точкой в политическом диалоге между двумя странами. Высшей точкой этого диалога стал в то время исторический визит в СССР саудовского министра иностранных дел (а впоследствии короля СА) принца Фейсала бин Абдель Азиза. Визит состоялся в 1932 году — в год провозглашения Королевства Саудовская Аравия — и стал важным моментом в развитии двусторонних отношений. При этом следует отметить, что частные контакты между российскими и саудовскими общественными и политическими деятелями поддерживались и прежде. В своем «Очерке саудовско-российских отношений с начала XX века» саудовский исследователь д-р Абдельрахман Аль-Шбейли, член Культурного центра имени Хамад Аль-Джасера, упоминает, что первые контакты в саудовско-российских отношениях состоялись в Кувейте на заре прошлого века, задолго до признания королевства правительством России. Среди контактов такого рода были и встречи российских представителей с имамом Абдель Рахманом и его сыном — будущим королем-основателем КСА Абдель Азизом.

Говоря о саудовско-российских отношениях, нельзя не отдать дань памяти человеку, стоявшему у истоков этих отношений и сыгравшему важную роль в их историографии. Речь идет о дипломате Кериме Хакимове, главе советской миссии в Джидде. Как вспоминала в своем последнем интервью его супруга Хадиджа-ханум, Керим Хакимов строил большие планы по укреплению отношений с королевством. Но в апреле 1938 года связи между Россией и Саудовской Аравией, развивавшиеся к тому времени на протяжении нескольких лет, были заморожены.

Замораживание двусторонних отношений более чем на полвека не принесло пользы нашим народам и лишило их возможности взаимного общения. Восстановление отношений между Россией и КСА потребует терпения и совместных усилий. Новый старт развитию двусторонних связей был дан 17 сентября 1990 года с подписанием Совместного заявления о возобновлении дипломатических отношений между нашими странами на незыблемых принципах и основах. Так был начат новый этап в развитии двустороннего сотрудничества, укреплявшегося в ходе дальнейших исторических визитов в Россию короля Абдуллы бин Абдель Азиза в сентябре 2003 года (тогда он был наследным принцем) и короля Салмана бин Абдель Азиза в 2006 году (тогда он был эмиром Риядского округа), а также президента Российской Федерации В.В. Путина в Саудовскую Аравию в феврале 2007 года.

Эти важные вехи демонстрируют всю глубину российско-саудовских отношений. Наряду с общими историческими факторами Россию и Саудовскую Аравию объединяют схожие подходы по целому ряду аспектов международных отношений. Оба государства основывают свою внешнюю политику на принципах невмешательства во внутренние дела суверенных государств; обе страны занимают похожие позиции в ООН, а в экономическом плане разделяют международную ответственность, которую налагает на них членство в G20.

Исходя из этого, руководство Саудовской Аравии приняло решение о выстраивании стратегических связей с Россией, сознавая при этом, что в основе таких отношений должно лежать реальное экономическое партнерство, приносящее обеим сторонам прямые и серьезные дивиденды.

Каждый, кто следит за развитием двустороннего сотрудничества, не мог не заметить, что после двух визитов преемника наследного принца Мухаммада бин Салмана в Россию и его переговоров с российским президентом Владимиром Путиным в июне и в октябре 2015 года в сотрудничестве двух стран открылись новые горизонты, а в двусторонних отношениях произошли качественные перемены. В ходе визитов состоялось подписание соглашений и меморандумов о взаимопонимании по наращиванию сотрудничества во всех сферах. Наиболее важным из подписанных документов стало соглашение об инвестировании $10 млрд в рамках партнерства между Саудовским фондом публичных инвестиций и Российским фондом прямых инвестиций.

Встреча Хранителя двух святынь короля Салмана бин Абдель Азиза Аль-Сауда с российским президентом Владимиром Путиным в ноябре 2015 года на полях саммита G20 в Турции дала мощный импульс наращиванию двустороннего сотрудничества во всех сферах.

Последовавший за саммитом интенсивный обмен визитами подтвердил высокую заинтересованность обеих сторон в дальнейшем расширении отношений. Следует отметить визит в Москву саудовской делегации, состоявшийся в ноябре 2015 года. В состав делегации вошли высокопоставленные представители 24 правительственных ведомств, принявшие участие в IV заседании Межправительственной комиссии по торгово-экономическому и научно-техническому сотрудничеству. Одновременно состоялись выставка и форум саудовского бизнеса под слоганом «Инвестируй в Королевство» с участием более 100 предпринимателей из Саудовской Аравии. В ходе этого визита представители деловых кругов двух стран подписали 15 контрактов.

Уделяя должное внимание всестороннему развитию двусторонних отношений, в королевстве не забывают, что в России проживает более 20 млн мусульман (около 13,6% населения), и неизменно стремятся окружить заботой российских паломников, совершающих хадж в святые места. Ежегодно хадж совершают около 16–20 тыс. российских мусульман и еще несколько тысяч совершают умру (малый хадж).

Все эти факты свидетельствуют о широких перспективах всестороннего развития и укрепления двусторонних отношений вплоть до создания стратегического партнерства во всех сферах.

Речь идет о выстраивании стратегических отношений, основанных на твердом фундаменте и деловых связях. Я убежден, что в этом году мы ощутим позитивные результаты работы, проделанной в области двустороннего сотрудничества, особенно в торгово-экономической, инвестиционной и культурной областях.


В конце 2015 года в прессе появились сообщения относительно одобрения Ираном предложения России по созданию совместного российско-иранского банка, который в ходе своей деятельности должен будет осуществлять финансирование конкретных инвестиционных проектов[1].

Возможность открытия подобного совместного валютно-финансового института обсуждалась уже давно. Однако каждый раз дискуссия заходила в тупик, т.к. на пути реализации проекта российско-иранского банка вставали санкции, наложенные на Иран. Как считают эксперты, с их снятием процесс практической работы по созданию совместного банка можно начать в течении 2 – 3 месяцев. 16 января 2016 года снятие санкций началось.[2] Однако вопрос о том будут ли снятые с Ирана санкции являться неким «start-up» для широкого взаимодействия России и ИРИ в инвестиционных, финансовых и банковских сферах, в условиях медленного «разворота России на Восток» остается открытым.

Банковская система Исламской республики Иран (далее – Иран)[3] берет свое начало с конца 80-х годов XIX века. На протяжении многих лет в ее структуру входили филиалы Британских, Османских и Русских банков, а также национальные коммерческие банки, которые осуществляли различные операции, в том числе операции с денежными средствами под ссудный процент.

После революции 1979 года к власти пришло шиитское (религиозное) правительство в главе с аятоллой Хомейни. 1 апреля 1979 года Иран был провозглашен Исламской Республикой, а в декабре 1979 года в результате референдума была утверждена Конституция, по которой в Иране вводится образ жизни согласно законам ислама. В течение 6 лет после революции Иран полностью преобразовал свою финансовую систему из традиционной в исламскую банковскую систему.

Как было отмечено выше, опора на исламские принципы заставила иранские банки выбрать особый путь развития. В первую очередь строгому запрету подверглось использование процентной ставки в традиционном ее понимании. Вместо этого банки были вынуждены принимать участие в проектах своих заемщиков, деля с ними не только прибыль, но и риски.

Справочно: Одним из первых шагов на пути к созданию исламской банковской системы можно считать введение в 1981 году сбора за банковские услуги, с целью сменить такой элемент, как «риба». Так, ссудные проценты были заменены таким инструментом, как введение 4% за обслуживание по выданным ссудам. Вкладчики для своих вкладов получили «гарантированный минимальный доход».

Начиная с 21 марта 1984 года, вкладчики не имели права размещать свои деньги на ростовщических счетах, а банки не могли больше предоставлять процентные кредиты, то есть с этого времени вся банковская система в Иране была полностью преобразована в исламскую банковскую систему.

В настоящее время процент возможен во всех международных торговых операциях, при этом начиная с 2004 года, иностранные банки получали право открывать филиалы на территории Ирана при условии, что кредиты будут предлагаться согласно принципу разделения прибылей и убытков.


В результате, финансовые институты Ирана в значительной степени потеряли заинтересованность в развитии сферы кредитования и оказались незащищенными перед системными экономическими колебаниями. Государственный контроль, практическое отсутствие конкуренции и закрытость для внешнего мира привели к стагнации банковской системы Ирана и ослаблению ее роли в развитии экономики.

Полноправное участие банков в проектах своих клиентов (включая принятие на себя части рисков их реализации) стало причиной важного недостатка банковской системы Ирана: финансовые институты страны превратились в своеобразные «государства в государстве», в основном обеспечивающие финансами подконтрольные им фирмы. Сами иранские эксперты неоднократно заявляли о незаинтересованности иранских банков в поиске и привлечении клиента, вместо этого занимающихся не финансовой, а хозяйственной деятельностью. Указывается на якобы нередко имевшие место факты создания банками коммерческих компаний, которые ими же обеспечивались капиталом с последующей передачей прибыли финансовому институту.

Основными правовыми документами, определяющими принципы построения и функционирования банковской системы Ирана, являются:

- Конституция Ирана (Глава 4 «Экономика и финансы»);

- Закон «О банковской деятельности на основе исламских принципов беспроцентности» от 1983 года;

- Закон «О банках и банковских операциях» от 1973 года;

- Закон «О борьбе с отмыванием денег» от 2008 года

и положения, регламентирующие деятельность финансовых институтов в свободных торгово-экономических зонах Ирана, а также их внешнеэкономические операции.

Справочно: «BANKMARKAZIJOMHOURIISLAMIIRAN» (Центральный банк Исламской Республики Иран) был создан в 1960 году. Он осуществляет свою деятельность в соответствии с законом «MonetaryandBankingActofIran (MBAI)» («Закон о Банке Ирана и денежно – кредитной политике»).


Деятельность всех банков в стране координируется и контролируется Центральным банком Исламской Республики Иран (далее – Центральный банк Ирана), который формулирует и реализует на практике кредитно-денежную политику, осуществляет эмиссию денежных знаков, управляет золотовалютным запасом страны, регулирует денежное обращение, кредит.

Помимо этого, Центральный банк Ирана устанавливает обменные курсы риала по отношению к другим иностранным валютам, проводит мероприятия по поддержке курса национальной валюты на бирже, осуществляет контроль над платежами и поступлениями от внешней торговли, ведет сбор и обобщение финансовой статистики о состоянии иранской экономики.

В качестве банка правительства Центральный банк Ирана уполномочен вести его счета и предоставлять займы и кредиты государственным организациям, а также выполнять операции с государственными ценными бумагами. Кроме того, вышеуказанный банк предоставляет межбанковские кредиты, открывает аккредитивы для государственных организаций, несет ответственность за разработку и проведение политики в области денежного обращения в рамках государственного пятилетнего плана и годового бюджета страны.

На данный момент банковская система Ирана, кроме Центрального банка Ирана, представлена:

1. Государственными коммерческими банками.

2. Государственными специализированными банками.

3. Частными банками.

4. Небанковскими кредитными институтами.

5. Обменными конторами.

В соответствии с действующим законодательством, банки наделены правом вести достаточно широкий круг финансовых операций, чьи механизмы реализации формально соответствуют требованиям шариата.
Все они объединены под общим термином «финансового договора» («агд-э мали»), который трактуется как договор, заключенный между двумя сторонами на право совместного пользования или владения имуществом («мал»), то есть всем, что обладает финансовой стоимостью и обращается на рынке. Распространенные виды вышеуказанного финансового договора и их краткая характеристика представлены в таблице 1.

Таблица 1.

Виды «агд-э мали» и их краткая характеристика

Виды «агд-э мали»

Краткая характеристика



Беспроцентный заем или ссуда («гарзолhасанэ»)

Договор, по которому одна сторона (кредитор, «гарздеhандэ») предоставляет в собственность другой стороне (заемщик, «гарзгирандэ») определенный объем имущества, который или эквивалент которого заемщик обязан вернуть потом кредитору.

Физическое участие («мошаракат-э мадани»)

Совместное с физическим или юридическим лицом финансовое или нефинансовое долевое участие в деятельности, направленной на получение прибыли.

Юридическое участие («мошаракат-э hогуги»)

Внесение вклада в уставной капитал нового акционерного общества или приобретение долевых бумаг уже существующего.


Договор о предварительной закупке по гарантированной цене. Как правило, применяется к сделкам в аграрном секторе экономики.


Изначально деловое объединение двух лиц, в котором одна сторона вкладывает капитал, а другая – труд. Применительно к финансовой системе современного Ирана – это договор, по которому банк производит финансирование торговой операции с последующим получением своей доли прибыли.


Договор, по которому банк выступает в роли заказчика («джа’эл» или «карфарма») и финансирует определенный проект, порученный подрядчику («амэл», «пейманкар»).

Прямые инвестиции («сармайэгозари-йэ мостагим»)

Предоставление необходимого для реализации промышленных проектов или проектов развития капитала с целью получения прибыли.

Аренда с правом собственности («эджарэ бэ шарт-э тамлик»)


Договор аренды, в соответствие с которым арендатор по истечению срока аренды объекта становится, в соответствии с условиями заключенного контракта, его собственником.

Покупательский кредит («форуш-э эгсати»)


Предоставление заемщику суммы, необходимой для покупки известной вещи с известной ценой, с последующим ее возвращением по частям в оговоренные сроки.


Все банки в Иране занимаются не только финансовой, посреднической, но и прямой инвестиционной деятельностью. Основными сферами, куда направляются инвестиции, являются нефтехимия, дорожное строительство, жилищное строительство, агропромышленный и животноводческий сектор, металлургия.

При финансировании инвестиционных проектов банкам разрешается использовать собственный капитал и средства депозитов, при этом приоритет должен отдаваться средствам на инвестиционных депозитах. Допускается как совместное инвестирование средств банка и вкладчиков ‑ инвесторов, так и доверительное инвестирование банком исключительно средств вкладчика в конкретный проект. В последнем случае вся прибыль, полученная от реализации проекта, передается владельцу счета инвестиционного депозита, а банку выплачивается комиссия за проведение операций по счету. При совместном инвестировании средств банка и вкладчика полученная прибыль распределяется пропорционально участию сторон в проекте (из общей суммы финансирования вычитается сумма обязательных резервов). По истечении каждых шести месяцев банки обязаны объявлять свои ставки доходности и одновременно переводить причитающиеся вкладчикам суммы прибыли на их счета. Доход не выплачивается по депозитам, отозванным до истечения минимального срока.

Законом «О банковской деятельности» иранским банкам также разрешается заниматься учетом ценных бумаг производственных предприятий, выпускать собственные облигации в рамках сделок, выступать гарантами эмиссии ценных бумаг государственных и частных предприятий и организаций, нуждающихся в источниках финансирования проектов.

Банковский сектор Ирана, как и ее экономика за 10 лет санкций была в большей степени изолирована от глобальной экономической системы, в стране вырос уровень безработицы среди трудоспособного населения. Модернизация банковского сектора сейчас первоочередная задача, приведение стандартов финансовой отчетности в соответствии с МСФО (IFRS), установление и приведение нормативов достаточности капитала для банков в соответствии с требованиями Базеля III, приведение реальных оценок уровня плохих ссуд в банках, активная работа по программам безопасности в банках «знай своего клиента» и ПОД/ФТ (правила с отмывание доходов, полученных преступным путем), внедрение программ по повышению прозрачности и раскрытию информации, усиление работы банковского надзора как со стороны Центрально банка Ирана, так и со стороны органов внутреннего контроля в банках.

В конечном итоге, банки Ирана должны будут в достаточно короткий срок не только сделать ребрендинг, но и качественно подойти к внедрению жестких требований и стандартов в банковском бизнесе для возобновления взаимодействия с иностранными банками по широким линейкам продуктов и услуг.

Последствия частичных снятий санкций уже начали положительно сказываться на инвестиционном климате страны. В конце 2015 года Morgan Stanley называет Иран «крупнейшей инвестиционной возможностью со времен падения Берлинской стены». По оценкам экспертов экономика Ирана после снятий санкций может показать рост ВВП до 6 %-8 %, при этом иностранные (российские) инвестиции ждут, в том числе в нефтегазовой отрасли, энергетике, транспортном секторе, сельском хозяйстве, туризме. В стране начинают действовать программы по налоговым преференциям иностранных инвестиций и защите иностранных капиталовложений.

[1] В настоящее время среди Иранских банков в Российской Федерации свою деятельность осуществляет АО «Мир Бизнес Банк», г. Москва.

[2] URL:


[3] В ее современном понятии.


Революция в Египте 2011 г. дала толчок революционной буре по всему региону. Перемены именно в этой самой большой и влиятельной в социокультурном плане стране всколыхнули соседей, которых пример маленького Туниса хотя и заинтересовал, но не мог вдохновить по-настоящему. Люди, окрыленные примером египтян, свергнувших казавшийся незыблемым режим Хосни Мубарака, вышли на улицы в надежде на лучшую жизнь. Однако для самой Страны пирамид последствия революции оказались весьма неоднозначными как в политическом, так и в социально-экономическом плане.

Реального обновления элиты не произошло. На это недвусмысленно указывают итоги прошедших осенью 2015 г. выборов в парламент, которые бойкотировали практически все оппозиционные партии. Особенно низкая явка отмечалась среди молодежи, которая в свое время стала главной движущей силой «революции на Ниле» — изначально на площадь Тахрир вышли именно молодые люди, потерявшие веру в будущее, которым нечего было терять. Сегодня налицо разочарование молодого поколения и в новом режиме. С учетом того, что доля молодежи в населении Египта составляет, по данным 2015 г., 23,6% (около 20,7 млн человек), ситуация достаточно тревожная. При этом почти четверть из них безработные, а 51,2% живут за чертой бедности.

Таким образом, социальная база протеста не исчезла, что чревато новыми вспышками недовольства, если власти не предпримут срочных и действенных мер по улучшению положения. Вместе с тем для качественных сдвигов Египту нужна перестройка всего политического и хозяйственного механизма, но на практике этого не происходит.

Новая власть со старыми привычками

Вместе с тем для сдвигов Египту нужна перестройка всего политического и хозяйственного механизма, но на практике этого не происходит. 

Тем временем в политику возвращаются функционеры Национальной демократической партии, которая при Х. Мубараке контролировала парламент страны. Примечательно, что среди депутатов нового парламента около 50 бывших офицеров вооруженных сил и полиции. Наблюдатели отмечают пассивность египетских избирателей (по официальным данным, явка составила всего 28%) и сравнивают недавние парламентские выборы с вялыми выборами времен Х. Мубарака.


В январе 2016 г. был избран новый спикер нижней палаты парламента. Им стал ветеран египетской политики, профессор конституционного права Али Абдель Аль, чья кандидатура вызвала большие споры. Некоторые оппозиционные депутаты открыто заявили о возвращении времен Х. Мубарака. А сам спикер поспешил засвидетельствовать свою лояльность президенту А. Сиси, назвав его «предводителем нового похода Египта». Критики сразу же отметили, что именно так в свое время чествовали Х. Мубарака, а до него — А. Садата и Г. Насера. Независимый депутат, телеведущий Тауфик Окаша заявил, что «избрание Абдель Аля было большой ошибкой, потому что он — представитель старой гвардии и олицетворяет продолжение автократической политики бывшей НДП».

После непродолжительного периода доминирования «Братьев-мусульман» власть в Египте вернулась в руки прежней элиты. Не произошло обновления элиты и за счет рекрутирования молодых лидеров, выдвинувшихся в ходе революции. Более того, вместо интеграции контрэлит происходит их отторжение.

Как представляется, имела место реставрация авторитарного режима, но с другими действующими лицами во главе. В результате даже в египетских СМИ нередко читается простая мысль: Сиси — это помолодевший Мубарак.

Террор становится привычным явлением

Не произошло обновления элиты. Более того, вместо интеграции контрэлит происходит их отторжение имела место реставрация авторитарного режима, но с другими действующими лицами во главе. 

Однако сохранением горючего материала для новой революции проблемы Египта не исчерпываются. В результате отстранения от власти президента М. Мурси страна оказалась на грани гражданской войны. У стоящих за М. Мурси «Братьев-мусульман» были большие виды на власть, тем более что поначалу они были самой организованной политической силой в Египте и чувствовали поддержку Катара, Турции и даже США. Теперь «Братья-мусульмане» вновь оказались в подполье, и по крайней мере часть из них тяготеет к идее вооруженной борьбы.

По сравнению с дореволюционным уровнем коррумпированность снизилась весьма незначительно. 

В Египте постепенно раскручивается маховик террора, сообщения о терактах стали нормой. С учетом хаоса в соседней Ливии и активизации радикальных исламистов на Синае это очень опасно, поскольку теперь намного проще наладить контрабанду оружия. Наблюдатели констатируют, что на сегодня уровень террористической угрозы в Египте самый высокий за последние 15 лет. В ноябре 2014 г. действующая на Синайском полуострове группировка «Ансар Бейт аль-Макдис» присягнула на верность «Исламскому государству». В северных районах Синая боевики фактически развернули партизанскую войну. В июне 2015 г. радикальные исламисты совершили успешное покушение на генерального прокурора страны Хишама Бараката. Под удар попали и иностранные туристы. Атакам подверглись основные достопримечательности Египта — пирамиды в Гизе и храмовый комплекс Карнак в Луксоре.

Главный вопрос заключается в том, кто будет решать накопившиеся проблемы. Одна из основных сложностей — неэффективность госаппарата, которая в первую очередь мешает развитию экономики. По свидетельству бизнесменов, ни один высокопоставленный чиновник не может принять значимое решение, не посоветовавшись с куратором из числа военных. Это сильно тормозит заключение крупных сделок.

По данным организации «Transparency International», ситуация с коррупцией в стране остается сложной. До революции, в 2010 г., индекс восприятия коррупции (Corruption Perceptions Index) для Египта составлял 31 балл (чем выше показатель, тем страна менее коррумпирована)). В 2012 и 2013 гг., когда прогнивший режим, казалось, был сметен новыми силами, индекс повысился до 32 баллов (из 100), в 2014 г. — до 37, но в 2015 г. снизился до 36 баллов. В 2015 г. Египет серьезно уступал по этому показателю таким странам региона, как Катар (71), ОАЭ (70) и даже Иордания (53). Можно сделать следующий вывод: власти не пошли в данном вопросе дальше громких показательных акций, и по сравнению с дореволюционным уровнем коррумпированность снизилась весьма незначительно.

Египетский Пиночет?

А. Сиси делает ставку на крупные инфраструктурные проекты и либерализацию экономики. 

Пока простые египтяне связывают наибольшие надежды с новым лидером страны — Абдель Фаттахом ас-Сиси. Судя по всему, это понимает и сам А. Сиси (либо его окружение), который делает ставку на крупные инфраструктурные проекты и либерализацию экономики. Но станет ли он египетским Пиночетом — большой вопрос. Сегодня он выступает скорее спасителем страны от диктатуры исламистов, которые, по мнению многих египтян, «украли революцию», используя популистские лозунги, но оказались не в состоянии управлять страной и выполнять свои громкие обещания.

В числе главных достижений А. Сиси по итогам первого года президентства египетские СМИ называют открытие новой ветки Суэцкого канала. Впрочем, на фоне спада мировой торговли экономический эффект от этого проекта оказывается под вопросом.


Во внешней политике самым заметным шагом А. Сиси стал выход на новый уровень отношений с Россией, которую пропаганда преподносит как могучего союзника, способного дать Египту современное оружие (сумма сделки — около 3,5 млрд долл.), гарантирующее военный паритет с Израилем. Кроме того, Россия на 85% профинансирует строительство первой египетской АЭС, призванной символизировать технологический прорыв. Двусторонним отношениям, как представляется, не повредили даже инцидент с российским авиалайнером на Синае и последующая приостановка полетов в Египет. Стороны продолжают демонстрировать заинтересованность в сотрудничестве в самых разных областях — от совместной борьбы с терроризмом до торговли продовольствием.

Другим партнером Египта считается Саудовская Аравия. Гораздо более насущным вопросом для внешней политики Египта при А. Сиси следует считать возрождение египетско-саудовского тандема, который был одним из стержней курса Х. Мубарака. Каир имеет самую сильную армию в арабском мире, но не обладает достаточными финансовыми ресурсами, зато у Эр-Рияда есть деньги, но не хватает солдат. Взаимный интерес налицо. Еще в 1980-е годы Х. Мубарак позиционировал Египет как одного из гарантов безопасности Саудовской Аравии, прежде всего перед лицом иранской угрозы. Эта угроза актуальна для Эр-Рияда и сегодня, а значит, он останется одним из главных спонсоров Страны пирамид. В декабре 2015 г. Египет присоединился к созданной КСА антитеррористической коалиции. Взамен он получил от саудовцев обещания оказать финансовую помощь в размере 8 млрд долл. и поставлять нефтепродукты по льготным ценам в течение 5 лет.

Во внешней политике самым заметным шагом А. Сиси стал выход на новый уровень отношений с Россией. 

Сохранилась и привязка к США в плане военной помощи. Несмотря на некоторое охлаждение отношений после военного переворота 2013 г., американцы вскоре возобновили выделение ежегодной финансовой помощи египетским военным на сумму примерно 1,3 млрд долл. Продолжаются поставки вооружений, боеприпасов и запчастей. Все это указывает на то, что А. Сиси не забывает о старых союзниках и партнерах, а в идеале стремится получить бонусы от всех стран, проявляющих интерес к Египту. Но главное — Египет в плане внешней политики фактически вернулся на прежние рельсы, отказавшись от претензий недолгого периода правления М. Мурси на большую самостоятельность и заигрываний с Катаром, Турцией и Ираном.

Экономика в кризисе

Египет в плане внешней политики фактически вернулся на прежние рельсы, отказавшись от претензий недолгого периода правления М. Мурси на большую самостоятельность и заигрываний с Катаром, Турцией и Ираном. 

В октябре 2015 г. Масуд Ахмед, директор департамента стран Ближнего Востока и Центральной Азии МВФ, оценивал темпы роста экономики Египта примерно на уровне 4,3%. Причем этот рост отмечался второй год подряд (в 2014 г. — 4,2%). Таким образом, Египет вернулся к показателям, которые он демонстрировал накануне революции 2011 г. Примечательно, что средние темпы роста по региону, включая страны — экспортеры нефти, составили в 2015 г. всего 2,5%.

Представители МВФ объясняют успехи египтян восстановлением доверия инвесторов к стране, новой бюджетной политикой властей и активной помощью стран Залива. Вместе с тем они отмечают сохраняющийся высокий уровень безработицы и подчеркивают необходимость создания новых рабочих мест, особенно для молодежи. Для этого, по их мнению, нужен инклюзивный экономический рост, при котором повышается благосостояние не только верхушки, но и других слоев общества. В последние годы по уровню концентрации богатства в руках узкой группы Страна пирамид выделялась даже на неблагополучном в этом отношении Ближнем Востоке (по данным за 2012 год, 6 миллиардеров контролировали 24% ВВП АРЕ). Перед Египтом также стоят задачи по укреплению позиций на международных рынках капитала и снижению бюджетного дефицита (он выше, чем у других стран региона).

В ближайшие годы Египту потребуется существенное внешнее финансирование, как для осуществления проектов развития, так и для поддержки бюджета. 

По оценкам М. Ахмеда, в ближайшие годы Египту потребуется существенное внешнее финансирование, как для осуществления проектов развития, так и для поддержки бюджета. Эксперты МВФ, посетившие страну в сентябре 2015 г., отмечают недостаток иностранной валюты, резервов которой при сохранении нынешних объемов импортных закупок хватит на три месяца. В Египте действует черный рынок валюты. Правительству приходится тратить резервы на поддержание курса египетского фунта. На этом фоне происходит отток долларов из страны, и местные компании не могут вовремя закупать сырье и оборудование.

Головной болью для властей остаются пережитки насеровского социализма — субсидии на топливо, электроэнергию и продукты питания. С учетом того, что свыше 40% египтян живут за чертой бедности, эта тема приобретает огромную актуальность. На фоне бесконтрольного роста населения субсидии, которыми пользуются не только бедняки, стали серьезным бременем для бюджета. Правительство работает над снижением субсидий на топливо и электричество, планирует введение налога на добавленную стоимость.

Единственный практический результат революционной лихорадки — демонстрация неспособности умеренных исламистов построить демократическое государство и решать реальные проблемы страны даже при существенной внешней поддержке. 

Серьезная проблема — продолжающийся рост цен на продукты питания. В начале ноября 2015 г. А. Сиси пообещал принять дополнительные меры, в том числе организовать продажу продовольствия по сниженным ценам.

Не добавляет оптимизма и ситуация в туристической сфере, которая накануне революции обеспечивала около 11% ВВП и приносила более 14% иностранной валюты. В 2010 г. число иностранных туристов в Египте достигло пика — 14,7 млн человек. Впоследствии из-за нестабильности в стране их число неуклонно снижалось. Тем не менее в 2014 г. доходы туристической отрасли составили довольно значительную сумму — 7,5 млрд долл. (до революции — 12,5 млрд долл.). В начале 2015 г. появились признаки оживления туризма, и власти заговорили о планах довести количество гостей до 20 млн к 2020 г. Однако гибель 8 туристов из Мексики в сентябре и катастрофа российского лайнера над Синаем привели к новому спаду. По словам министра туризма Хишама Заазу, из-за приостановки полетов из России и Великобритании потери египетского турбизнеса составят 280 млн долл. в месяц.

Итоги революции


Приходится констатировать, что итоги египетской революции 2011 г. носят преимущественно негативный характер. В стране растет нестабильность, активизируются террористы, на Синае фактически идет настоящая партизанская война. При этом социальные проблемы, приведшие к свержению Х. Мубарака, лишь усугубились из-за нестабильности и спада в экономике (особенно в туристической отрасли).

Единственный практический результат революционной лихорадки — демонстрация неспособности умеренных исламистов построить демократическое государство и решать реальные проблемы страны даже при существенной внешней поддержке. Пришедшие к власти «Братья-мусульмане» показали себя узурпаторами и популистами, не умеющими эффективно руководить государством. В итоге Египту ничего не оставалось, как вернуться к прежней модели. Однако реставраторы режима ограничились косметическим ремонтом фасада, и шанс на исправление ошибок был упущен. В связи с этим следует ожидать нового витка социальной напряженности через 5–10 лет, за которым последует новая революция (возможно, за счет наращивания репрессивных мер взрыв удастся отсрочить, но изменить сам тренд только полицейскими мерами не удастся). Только эта революция будет уже направлена не против конкретного авторитарного правителя, а против военной диктатуры в целом и в ней примут активное участие различные вооруженные группировки, что чревато гораздо более серьезной дестабилизацией обстановки и даже гражданской войной.


Previously published: