Среда, 29 Ноябрь 2017 21:53

The End of ISIS is in Sight. What is Next?

Article by Shehab and Maria al-Makahleh

Given that the last strongholds for ISIS (known as Daesh in the region) in Raqaa, Syria and Mosul, Iraq have fallen, it is likely the group in its current territory-based form will gone by the end of 2017.  Only weeks ago, Daesh was allowed to leave central Syria before the Syrian Army closed the 5-kilometer gap between Al-Raqqa and Homs. Last month, Russian President Vladimir Putin said that Syrian government forces, supported by the Russian Air Force, had liberated over 90 percent of the country’s territory. 

Fortunately, there has been a plan for this moment.  The Americans and the Russians—the main power brokers in the conflict– have been in direct talks regarding the future of Syria since 2015; indeed, everything is on the table regarding a transitional phase, the presidency, and even the future governing body. According to leaks and news reports, the two sides have agreed on that the president and transitional governing body shall exercise executive authority on behalf of the people but in line with a constitutional declaration. As for the president, he or she may have one or more vice presidents and delegate some authorities to them. This draft will be proposed during the Geneva Conference at the end of November.

As for the transitional governing body, it reportedly will serve as the supreme authority in the country during the transitional phase. According to drafts we have seen, it is proposed to have 30 members: 10 appointed by the current government, 10 from independent individuals named by the UN Secretary General and 10 by the opposition. The chairman will be elected from among the independent members by simple majority. This representative structure—which includes representatives from Assad’s government—stems from the recent visits to Damascus by officials from the European Union, Russia and the United States.

According to American sources, an important provision of the new constitution would be Presidential term limits. The proposed article states that “The President of the Syrian Republic shall be elected for seven calendar years by Syrian citizens in general after free and integral elections. The president might be re-elected only for one other term.”

The involvement of the Assad government in these deliberations should surprise no one. Former American ambassador to Syria Robert S. Ford stressed in a recent article published in Foreign Affairs that “The Syrian civil war has entered a new phase. President Bashar al-Assad’s government has consolidated its grip on the western half of the country, and in the east. By now, hopes of getting rid of Assad or securing a reformed government are far-fetched fantasies, and so support for anti-government factions should be off the table. The Syrian government is determined to take back the entire country and will probably succeed in doing so.”

After Daesh, Syria still matters, and not only because of the scale of the humanitarian crisis there. Major political trends in the Middle East tend to happen because big countries want spheres of influence in geostrategic locations.  Russia has an interest in Syria, for example, as a Middle Eastern forward operating base, for access to warm water ports, and more generally, to check U.S. influence. The U.S. (and its allies) see in Syria a country cleared of Daseh that must now be “held” to prevent the regrowth of the terrorist caliphate, as a bulwark to protect neighboring Israel, and to maintain the free flow of oil.

In other words, the big countries that represent such geostrategic players such as Syria aspire to influence and change the geopolitical situation within her borders to improve their own strategic position and enable them to gain cards in the Middle East region.

But Syria is not merely a proxy battlefield for the big powers. With the end of Daesh in sight, Syria has a chance to reclaim her sacred sovereignty, which as the basis of the international order gives it the ability to control what happens inside its own borders. The upcoming constitutional process is an opportunity to restart and reconnect the Syrian people to its institutions, which should in turn serve them and only them. It should not be lost.

Article published in Foreign Policy Association:

Пятница, 17 Ноябрь 2017 22:29

Will Sochi congress be the way out for the Syrian conflict?

Article by Shehab Al Makahleh and Maria Al Makahleh (Dubovikova)

As it is apparent now that Russia has succeeded to help the Syrian government to regain stability to the war-torn country by various military means and then politically through its capacities so far as successful mediator, Moscow continues to translate the accumulation of military achievements in the Syrian field at the table of political talks and within the circles of the regional and international powers, realising its political and military weight and influence to make the necessary moves at the Syrian level at suitable time to break through the stalemated Syrian political scene at all stages.

However, Moscow has used various tactics to manage the Syrian conflict by forcing political, economic and military pressure on the countries that were deemed architects for the demise of the Syrian government and the division of the country. Thus, Russia used its political manoeuvring to gain momentum and impetus to win in the battle before imposing itself as one of the key players in the Middle East region in spite of all pressure being exercised on Russia since the inception of its military intervention in Syria in September 2015. Moscow cannot ignore demands of its Syrian peace partners: Iran and Turkey who have concerns over the Kurdish participation in the meetings. This is why the Congress of Syrian peoples, or the Congress of national dialogue, which was planned to be held in the Russian city of Sochi on November 18, was postponed to a further notice, as Ankara voiced objection to the invitation of the PKK-linked Democratic Union Party (PYD) to the conference.

The decisions adopted at the seventh round of the Astana talks of the Russian initiative to hold a Syrian national dialogue conference  (Congress of the Peoples of Syria) to be held in Sochi hold the following messages:

First, the increasing role and influence of the Russian Federation in the complicated files within the map of the Middle East through proposals which formed alternatives to American ones which have failed in the region. As an indicative, this applies to the Syrian scene through flexible transition of Russia as a player from a warring party against terrorism to a peace dealer and guarantor. Such a conference is deemed a very important development as conflict in Syria is transitioning from military to political with the forthcoming defeat of Daesh.

Second, the approval of the guarantor states, Iran and Turkey, to adopt the Russian proposal, and the rush of Damascus without hesitation to announce its participation were quite indicative. Assistant Secretary of State for Middle East Affairs, David Satterfield, have made a stunning move by asking the opposition to participate effectively in all meetings and make crucial decisions to reach political solution. This indicates the approval of the stakeholders and the parties to the Syrian conflict to adopt the Russian vision or perspective - at least - in principle, although some regional powers are still rejecting such initiatives proposed by the Russian side. Though some observers are not upbeat with the conference; others consider it as a bail out from the current situation where there is no win-win in the Syrian conflict especially in some cities including the southern western parts and the northern eastern region.

Third, for the first time, political streams and Syrian social and ethnic components were invited to participate in such a conference which Moscow mobilised for even before announcing holding the gathering in Sochi at least in terms of the momentum of participation, which was shown by the list of invitations of 33 political Syrian components to participate in such an entitlement due to the failure of the international envoy to Syria, Stephan de Mistura, to implement the preamble of Resolution 2254 as a result of the international pressure exerted upon him and which turned him into non-neutral in his mission. Also this is coming from the understanding that none political process is possible without national reconciliation and without regional and international involvement with good intentions. Though this would not lead to instant solution to the current issue, but it would pave the way for future talks about the draft constitution, transition, and the future of presidential elections.

Fourth, the prelude to launching the so-called Sochi conference is an implicit declaration that the war in Syria is almost over. Strategically, Moscow may seek to withdraw the surplus of its forces, which have ended their counterterrorism mission throughout this month. The progress of Syrian army eastward the country and their coordination with the Iraqi army through the Russian Military office in Iraq and in Hmeimim would help strengthen the stand of the Syrian government in the coming dialogues and negotiations.

Fifth, the announcement by head of the Russian delegation to Astana, Alexander Lavrentiev, that the Syrian leadership's approval of constitutional reforms, and the formation of a national government, the achievement of national reconciliation and the battle against terrorism may be the most important headlines on the agenda of the Sochi Conference. Yet, some observers voiced their pessimism of the outcome of such a conference as Russia is considered dishonest broker or mediator.

Sixth, the consensus of the Syrians of various political and ethnic spectrums to modify the name of the conference proposed by Russian President Vladimir Putin: “The congress of Peoples of Syria” refers to two parts: The consensus of most Syrians on the unity of their country and fear of division. The other part is the acceptance of the Russian leadership to amend the name of the conference means the fall of anti-Russian propaganda on charges of trust or occupation of Syria.

These meanings and facts, which force themselves strongly on the political scene, face concrete obstacles. The first is the international infuriation expressed by the international envoy to Syria Staffan de Mistura by refusing to participate in the regulatory measures, but only "accepting participation as an observer on conditions he presented to the Russian side”. The second barrier is the extent of seriousness of the Turkish guarantor to adjust behaviour and obedience to the Russian will in terms of countering and fighting against terrorism of Al Nusra Front in Idlib and increasing the stabilisation of the de- escalation zones, without vetoing on the participation of any Kurdish party or power in Sochi conference. The third barrier is the acceptance of Riyadh Conference members to participate in the Sochi meetings who will be adhering to the ethics of negotiations in line with the variables on the ground in Syria, which means they have to relinquish some of their demands as new results have become in favour of the Syrian government and its allies.

Lack of clarity of the conflict map in the northeastern region of Syrian geography may constitute a new obstacle if the United States continues to push Syria's Democratic Forces (SDF) towards more recklessness that may impose a de facto direct connection between the Syrian army and its allies with Washington and its alliance. The Kurds irk both Iran and Turkey who are guarantors in Astana talks and it would be a very thorny mission for the Russians to bring them to the table along with Iranians and Turks.

Whether Sochi Conference will be reaching a formula of Syrian national consensus in isolation from external interventions or not, what is certain is that former Kremlin initiatives succeeded in thwarting those of other countries which were held at conferences outside Russian geographical boundaries. Thus, such a conference sounds successful even before officially kick-off, with the number of attendees and the agenda which would lead to a transition government and the announcement of the draft constitution before being announced with amendments in Geneva end of November.

Article published in Valdai Club:

Автор: Николай Сурков

Москва и Эр-Рияд позитивно оценили состоявшийся на прошлой неделе визит короля Салмана бин Абдель Азиза аль-Сауда в Россию и заявили о новом уровне двусторонних отношений. Министр иностранных дел Королевства Саудовская Аравия (КСА) Адель аль-Джубейр в интервью «Известиям» подвел итоги переговоров, а также рассказал о будущем военного сотрудничества двух стран и отношении Эр-Рияда к экстремистам на Северном Кавказе.

— Господин министр, как вы оцениваете итоги визита короля Салмана в Россию?

— Его величество провел очень продуктивные переговоры с президентом и премьер-министром России. Наши страны решили вывести отношения на новый уровень. Наша торговля не соответствует масштабам наших экономик, и мы хотим это изменить. Ранее в этом году мы заключили историческое соглашение о стабилизации нефтяных рынков, которое выгодно обоим государствам. Будет развиваться экономическое и инвестиционное сотрудничество.

Мы одинаково подходим ко многим вопросам мироустройства. Обе страны заинтересованы в уважении международного права, соблюдении принципов суверенитета и невмешательства во внутренние дела. Мы не хотим эрозии национального государства. Мы не хотим, чтобы миром правили негосударственные организации. Обе страны противятся попыткам навязывания чуждых ценностей.

Есть целый ряд вызовов, с которыми мы можем справиться, работая сообща. Это палестино-израильский конфликт, сирийский кризис, Ирак, Йемен, Ливия.

Обе страны борются с экстремизмом и терроризмом. И у нас, и у вас есть граждане, которые сражаются на стороне ИГ (организация запрещена в России. — «Известия») в Сирии. Это угроза для обеих стран. Мы теперь будем не просто консультироваться по политическим вопросам. Мы будем теперь сотрудничать в вопросах обеспечения безопасности. Также появится военное измерение, согласованы поставки вооружений.

Обязательно будет налажен культурный обмен и сотрудничество в области образования. К нам приедут с гастролями Большой театр и ваши музыканты. Мы намерены приглашать российских студентов в КСА и направим своих молодых людей на учебу в Россию.

— Среди ряда экспертов в России есть мнение, что фонды из Персидского залива спонсировали боевиков на Кавказе. Как это сочетается с вашими словами о борьбе с экстремизмом и терроризмом?

— Есть проблема восприятия нашей страны. Люди вспоминают поддержку нами моджахедов в Афганистане и вспоминают 1990-е. Но с тех пор всё изменилось. Мы сами стали мишенью для экстремистов. Мы на передовой борьбы с экстремизмом и терроризмом.

Саудовская Аравия строго придерживается политики нулевой терпимости в отношении экстремистов. Мы не позволяем никому финансировать разжигание ненависти, выступаем против укрывания террористов, не позволяем нашим благотворительным фондам работать за рубежом и переводить деньги за границу. Мы закрываем организации, которые вольно или невольно помогали экстремистам. Если у какой-либо страны есть информация об участии саудовских граждан в экстремистской деятельности, ей достаточно сообщить нам, и мы положим этому конец. Мы всегда говорим мусульманам в других странах, что они должны уважать законы своей страны, если их права не нарушаются. Король Абдалла, еще будучи наследным принцем, посещал РФ в 2003 году, и когда его спросили про чеченских боевиков, он однозначно назвал их террористами. Мы также готовы делиться своим опытом противодействия экстремистской идеологии.

— В предыдущие годы действия России в Сирии подвергались критике со стороны Эр-Рияда. Можно ли сказать, что сейчас отношение изменилось?

— Россия — важный игрок на мировой и региональной арене. Она может сыграть положительную роль на Ближнем Востоке. Мы выступаем за совместную работу по борьбе с существующими вызовами. Политически наши позиции ближе, чем многие думают. Оба наших государства добиваются урегулирования палестино-израильского конфликта на основе принципа «два государства для двух народов», в Сирии мы ищем политическое решение и руководствуемся резолюцией СБ ООН 2254, мы хотим сохранить единство Ирака и помогаем правительству этой страны в борьбе с террористами, для Йемена мы поддерживаем решение на основе инициативы Совета сотрудничества, в Ливии мы сообща поддерживаем усилия ООН по налаживанию диалога между всеми сторонами.

— Готово ли КСА сотрудничать с РФ в рамках астанинской платформы?

— Мы поддерживаем переговоры в Астане. Они были нужны, чтобы усадить за стол переговоров сирийские власти и вооруженные оппозиционные группировки, чтобы добиться прекращения огня и создать зоны деэскалации. Но это не политический процесс. Он идет в Женеве при участии Стаффана де Мистуры. Эти две платформы дополняют друг друга.

— Какие перспективы для сотрудничества по Ливии? Как в Эр-Рияде относятся к тому, что Москва работает в том числе с Халифой Хафтаром?

— Мы относимся к нему с симпатией, так как он борется с террористами и экстремистами. И играет важную роль в восстановлении стабильности в Ливии. Но мы также считаем, что лидеры всех ливийских групп должны быть привлечены к урегулированию. Прекращение поддержки Катаром экстремистов в Ливии очень способствовало прогрессу мирных переговоров. Мы рассчитываем, что стороны в ближайшие месяцы смогут подписать «дорожную карту» урегулирования, и активно поддерживаем усилия международных посредников.

— Вы упоминали военное сотрудничество между РФ и КСА. Расскажите подробнее.

— Оно будет развиваться. После подписания соглашений о военных закупках взаимодействие усилится, и оно будет носить долгосрочный характер. В России уже учатся саудовские офицеры. Еще десять лет назад о таком не приходилось и думать.

— Саудовская Аравия сейчас стала де-факто лидером арабского мира. Но как она сама видит свою роль в регионе?

— Мы всегда выступали за сохранение статус-кво. У нас нет территориальных амбиций. Нам просто нужны стабильность и безопасность в регионе. Однако в последние годы в нем стал возникать вакуум, который заполнили силы зла. Вдоль наших границ возникло множество кризисов. Если ничего не делать, мы сами пострадаем. Нам пришлось взять на себя роль лидера, проявить инициативу, чтобы снизить напряженность, защитить свои интересы и своих союзников. Но нас в первую очередь интересует развитие собственной страны, а не внешнеполитические амбиции.

— Какую роль в отношениях РФ и КСА будет играть экономика?

— Уже подписано более десяти соглашений об экономическом сотрудничестве, создана межправительственная комиссия. Скоро в РФ прибудет наша торговая делегация. Учрежден инвестиционный фонд объемом $10 млрд. Уже вложено $2,1 млрд. Это не просто меморандумы, а реальные инвестиции. Мы приобрели акции российских фирм. Вашим компаниям будет открыт доступ на рынок КСА. Налажено взаимодействие между крупнейшими компаниями обеих стран. Всё это закладывает прочную основу для развития отношений.

Интервью опубликовано в издании Известия:

Фото: ТАСС/Михаил Метцель

Андрей Глебович Бакланов - Чрезвычайный и полномочный посол России в Саудовской Аравии с 2000 по 2005 год.

Мы с большой надеждой ждем реализации договоренностей о визите короля Саудовской Аравии в Российскую Федерацию и испытываем определенные надежды по следующим направлениям:

Первое – мы ожидаем, что первый визит такого уровня, переговоры на высшем уровне и тот опыт, который мы получили в последние годы, могут дать толчок к установлению более стабильных отношений между нашими странами. Истоки наших отношений были успешны, потому что Советский Союз в свое время первый признал государство Саудов на территории нынешней Саудовской Аравии. И в первые годы мы очень успешно налаживали наше торгово-экономическое, политическое сотрудничество. Но, к сожалению, потом, начиная со второй половины тридцатых годов, получился циклический механизм развития наших связей. То они выправлялись и становились активными, то, к сожалению, снова затухали, поскольку различного рода региональные и международные проблемы не давали возможности сторонам сотрудничать так, как это следовало бы исходя из наших национальных интересов. В течение многих лет, до 1990-1991 года, отношения вообще были заморожены. Сейчас задача номер один заключается в том, чтобы придать нашим отношениям стабильный характер, который не зависел бы от взрывных ситуаций, которые происходят на Ближнем Востоке и в мире, по которым иногда позиции Эр-Рияда и Москвы не сходятся (и это вполне естественно). Но у нас есть повестка для, которая существенно влияет на жизнь людей и в Саудовской Аравии, и в Российской Федерации. Это, прежде всего, вопросы связанные с ценами на нефть. И очень отрадно, что последние полтора года мы наблюдаем нечто новое в нашем взаимодействии – это переход к очень эффективному прямому диалогу по вопросам ценообразования. Фактически мы стали лидерами в той системе переговорного процесса по ценовой планке на нефть, которая возникла по формуле ОПЕК + независимые нефтепроизводители. И основные импульсы этого процесса сейчас идут из двух столиц – Эр-Рияда и Москвы. Это очень перспективный процесс и мы хотели бы, чтобы он привел к тому, чтобы из разовых договоренностей, которые в последнее время были достигнуты и которые показали свою определенную эффективность, мы перешли еще к более эффективной формуле – это создание прогнозируемой системы рынка на нефть. И это вполне возможно. Такие предложения имеются и сторонам их надо реализовать. В основе, я думаю, должно быть сотрудничество между двумя нефтяными гигантами – Саудовской Аравией и Российской Федерацией.

Второе, что я хотел бы отметить, - это необходимость нашего сотрудничества по прорывным технологиям XXI века. Исходя из возможностей сторон и соглашений, которые мы заключили еще в 2003 году, по линии научного и научно-технического сотрудничества, мы могли бы совместно заняться изысканиями по тем направлениям, в которых наши интересы наиболее близки. Это нефтехимия, спутники связи и ряд других вопросов, где у нас имеются определенные заготовки, которые должны перейти в более масштабную плоскость.

Я думаю, что в ходе переговоров нам удастся если не сблизить позиции, то хотя бы договориться по тому, как мы могли бы себя позиционировать в тех кризисах, которые пока еще существуют на Ближнем Востоке – это сирийский, йеменский и ряд других кризисов. Не мы инициировали создание этих конфликтных и кризисных ситуаций. Я думаю, что мы должны, во-первых, пытаться стабилизировать обстановку в этих странах и ближневосточном регионе в целом, а, во-вторых, научиться делать так, что даже если между нами есть каике-то разночтения, то чтобы они не отражались на нормальном функционировании нашего двустороннего сотрудничества по нефти, газу, энергоносителям, в целом по нашему техническому взаимодействию, по взаимодействию между учеными и культурному сотрудничеству. То есть чтобы двусторонний трек в минимальной степени зависел от взрывных ситуаций, которые неизбежно возникают на Ближнем Востоке. Если нам удастся это сделать, это станет новым типом прагматичных взаимоотношений. И мы хотели бы попытаться первыми построить с Саудовской Аравией такой тип взаимоотношений XXI века – прагматичные, разумные, с прицелом на максимальное использование потенциала двух стран для повышения жизненного уровня народов Саудовской Аравии и Российской Федерации.

Фото: Russia Today

Воскресенье, 27 Август 2017 18:47

Russia’s new role in the new Middle East

Article by Maria Al Makahleh Dubovikova and Shehab Al-Makahleh

Russia is finding it difficult to gain a foothold in the Middle East.

At a time when tensions between Moscow and Washington are on the rise, Russia is determined to have a greater say in global affairs, particularly in the tumultuous Middle East. At present, Russia considers itself as a major serious, honest and active player in the region and blames the United States for the chaos unfolding in the Middle East. Russian President Vladimir Putin seeks to recreate the former Soviet Union in a new form on the world stage, particularly in the Middle East due to its proximity to Russia.

On the other hand, Washington is committed to Gulf states’ security as well as Israel’s stability and full protection from any aggression. Yet Russia has strong relationships with Middle Eastern and North African states that could function as a springboard for future influence. Indeed, Russia has become a magnet for Middle Eastern leaders who seek a new balance of power, as illustrated by the Jordanian and Saudi monarchs’ planned visits to Moscow in October.

The start of Russian intervention in the region dates back to the fall of the Libyan leader Muammar Gaddafi, with whom Moscow had historically enjoyed warm ties and mutual cooperation. The collapse of the Gaddafi regime happened as a result of non-involvement as Russia refrained from voting against the 2011 United Nations Security Council resolution against Gaddafi. This had been a wake-up call for Russia, driving it to re-engage in the region and to take a stronger stance on Syria.

Today, Russia bets on the end of the Syrian conflict before the year’s end. The Amman-based Military Operations Center (MOC) that was established by the US and its allies to monitor and train armed opposition groups, including the Free Syrian Army and the Tribes Army, has finally been shut down. With the return of the Syrian Army to the south of the country, near the crossing point with Jordan, there are mounting signs that the conflict is drawing to a close, especially given that America is no longer backing the opposition, which now finds itself in disarray.

As a result, Moscow is driven to focus more on Libya, where it plans to build a strong presence and establish a base from which to control North Africa. To emphasize Tripoli’s renewed importance, Moscow is giving due concern to the country and its affairs. Indeed, on August 13, the Libyan military commander Khalifa Haftar met with Russian Foreign Minister Sergei Lavrov and Defense Minister Sergei Shoigu in Moscow. Because Russia supports both Haftar and the Libyan Prime Minister Fayez al-Sarraj, who along with his government is recognized by the UN, the visit to Moscow appears aimed to broker a peace agreement to end the conflict in Libya, which has become a source of high risk to many countries in North Africa and Southern Europe.

This is the second time Russia received the two Libyan leaders in Moscow in 2017. Such meetings serve as a backdrop for Putin, who seeks to exert more pressure on the West to get more concessions regarding Ukraine and Syria.

Though Moscow wants to establish stable ties with many countries in the Middle East, it is difficult for Russia to find a strong foothold in the region, especially compared to that enjoyed by the US. This is because other players are trying to distract Russia by involving it in conflicts near its borders such as in Georgia and Ukraine. However, the Russian government has been planning, since the beginning of the Arab Spring, to build a presence in the Middle East at the expense of the Americans, the British and the French, benefitting from its impressive arms sales to the region in recent years.

Russia is not only affecting politics in Syria, Iraq and North Africa, but also those in the Arabian Peninsula, such as the crisis between Qatar and the other Gulf Cooperation Council members and the war in Yemen. Moscow tries to balance its policy toward Saudi Arabia, Kuwait, Qatar, the United Arab Emirates, Oman and Bahrain with non-interference. On the other hand, Moscow considers Tehran as a key player in the region and a main pillar of its stability. Russians view Iran as being influential in the Gulf, in the Caucasus and in Central Asia. Thus, this qualifies Russia to play the role of a mediator between Riyadh and Tehran to solve their regional dispute. In 2015, a meeting was held for Arab leaders in Morocco that set the stage for the UAE to align with Moscow, while Saudi Arabia would align with Washington.

In sum, Moscow has started to change the anti-Russian sentiment in the Middle East through its political, economic and media influence by partnerships, economic assistance, military assistance and strategic cooperation. Russia learned from previous lessons in Yemen, Iraq, Algeria and Afghanistan that, in order to be effective, it needs to be symbolically present without being extensively involved in these Middle Eastern affairs, as long as there are representatives or proxies that can help achieve the objectives with fewer harmful repercussions for Moscow.

Article published in Fair Observer:

Photo Credit: capitanoseye /

Статья Антона Мардасова и Кирилла Семенова

Несмотря на ожесточенное сопротивление, «Исламское государство» медленно, но верно теряет контроль над территориями в Сирии и Ираке. Не вызывает сомнений, что в перспективе анклавы в Ираке (Хавиджа, Тель-Афар, Аль-Каим) и Сирии (Ракка и города в провинции Дейр эз-Зор) будут освобождены от ИГ.

Как следствие, разрушится идея нового «халифата», а организация возвратится к «исходным условиям»[1] – на положение подпольного повстанческого движения. То есть, к своему некогда привычному состоянию, в котором руководство организации пребывало долгие годы до провозглашения «халифата». Но по сравнению с 2006–2008 годами организация стала в разы сильнее и превратилась в новый террористический транснациональный центр с большой агентурной сетью, активными и «спящими» ячейками и опытом создания административного управления и полноценных вооруженных сил, которые по боеспособности превосходили многие регулярные армии Ближнего Востока.

Исходя из перехваченной документации исламистов, лидеры ИГ начали готовиться к территориальным потерям в Ираке еще в 2015 году. В качестве превентивной меры для конспирации создавались параллельные органы командования, инициатива передавалась на места в пользу автономности действий отрядов. Но главное – в боевых действиях была избрана стратегия, которую можно охарактеризовать, как «чем хуже, тем лучше»: чем больше жертв среди мирного населения, чем острее этноконфессиональные противоречия, чем сложнее восстановить разрушенные города, тем лучше для джихадистов. Это ключевой фактор для жизнеспособности организации и для возможной реинкарнации «халифата» и его полноценных «вооруженных сил», которые понесли серьезные потери. 

«Центральное командование» вооруженных сил «Исламского государства» 

Вооруженные силы «Исламского государства» можно разделить на семь частей, или «родов войск»: пехота, снайперы, противовоздушная оборона, спецназ, артиллерийские силы, «армия невзгод» (аналог МЧС) и «армия халифата»[2]. Кроме того, военные силы ИГ можно разделить, согласно их подчинению, на части «Центрального командования» («Центком») и части «Командования вилайетов» (провинций, границы которых не совпадают с общепринятыми).

Основа сил «Центкома» (ЦК) – «армия халифата», «командования вилайетов» (КВ) – «регулярная армия», состоящая из соединений корпусного типа, размещенных в каждом из вилайетов. В них представлены шесть «родов войск», кроме «армии халифата», в отдельных соединениях которой могут быть также подразделения всех шести «родов войск». Указанная структура затрагивает только территории ИГ в Ираке и Сирии. В «дальних вилайетах» (в других странах) она зависит от возможностей местного командования. Скажем, в вилайете «аль-Харамейн» (Саудовская Аравия) – ИГ представлено в качестве исключительно подпольных террористических ячеек, которые не имеют четкой иерархии.

«Армия халифата» – основа ЦК – была развернута в три отдельных «армии» (jaysh): «Джейш аль-Халифа» (то есть непосредственно «армия халифата»), к которой добавились «Джейш аль-Дабик» и «Джейш аль-Усра». Первая действовала, прежде всего, в районе Мосула, вторая имела, по всей видимости, штаб-квартиру в Ракке, а третья являлась «ударным корпусом» в провинции Алеппо, но все три объединения могли быть переброшены на иные направления в зависимости от ситуации на фронтах. По некоторым данным, планировалось, что численность каждой из «армий» должна составлять 12 000 человек, но, скорее всего, это сильно завышенные оценки и все три объединения в совокупности составляли названную цифру, может, чуть больше.

В эти армии ЦК входили различные соединения для действий на всех подконтрольных ИГ территориях Ирака и Сирии. Такие военные части ИГ называют арабским словом «nukba», то есть «элитные». Эти силы могут свободно маневрировать и перебрасываться на угрожаемые направления или, наоборот, в те районы, где необходимо организовать наступления. Обычно они выступали в качестве подкреплений, решающего резерва или «ударного кулака» и действовали в тесном взаимодействии с силами «вилайетов».

Кроме того, до сих пор существуют особые подразделения, не входящие ни в одну из названных «армий» ЦК, например, «Батальоны Баттар»[3], укомплектованные преимущественно выходцами из стран Магриба. Главную роль в них играют ливийцы, многие из которых опытные боевики, прошедшие Афганистан и Боснию, участвовавшие в восстании против Каддафи и затем перебравшиеся в Сирию, где примкнули к ИГИЛ. В составе батальонов также есть граждане Бельгии арабского, прежде всего, североафриканского происхождения. Эти подразделения – самостоятельная военная структура, по сути, «лейб-гвардия», подчиненная непосредственно «халифу» – Абу Бакру аль-Багдади. Собственно, личную охрану лидера ИГ и других высокопоставленных лиц осуществляют бойцы этих батальонов. По некоторым данным, в основном – тунисские граждане и бывшие иракские специалисты, служившие в структурах безопасности партии БААС. Также эти подразделения в свое время формировали особые «ликвидационные команды», которые отвечали за убийства тех, кто отказывался дать присягу аль-Багдади. Кроме того, представители «Батальонов Баттар» участвовали в организации и возглавили филиал ИГ в Ливии со столицей в Сирте, который осенью 2016 года был отбит «Бригадами Мисурата».

Также самостоятельной структурой исламистского «Центкома», по некоторым данным, были батальоны спецназначения «Группы центрального командования», которыми руководил[4] гражданин Грузии Тархан Батирашвили, более известный как Абу Умар аш-Шишани. Эти подразделения в основном были укомплектованы русскоязычными представителями народов Кавказа и гражданами республик СНГ. После гибели аш-Шишани и больших потерь в личном составе, по некоторым данным, бойцы батальонов вошли в состав русскоязычной бригады снайперов «Аль-Фуркан», которая вместе с бригадой «Тарик ибн Зияд» действовала в Мосуле. Последняя была названа[5] в честь исламского полководца, покорившего Аль-Андалус, то есть королевство вестготов на Пиренейском полуострове. Название формирования указывает и на ее национальный состав, в которой воевали в основном франкоязычные жители арабского Магриба, выходцы из Алжира, Мавритании, Марокко, Туниса, многие из которых прибыли из Европы, где успели обзавестись гражданством ряда государств ЕС.

Еще можно выделить «Бригаду Нахаванд», которая комплектовалась представителями народов Индостана, Юго-Восточной Азии, Индонезии и которая в Мосуле специализировалась на засадах, пользуясь сетью подземных тоннелей. Среди соединений ЦК, действующих в Сирии, можно также упомянуть дивизии «Табук» и «Мута».

В состав сил ЦК включались и механизированные соединения, оснащенные бронетанковой техникой. Достоверно известно об одной такой военной части – 3-й механизированной бригаде, которая действовала в Ираке. Однако большие потери ИГ в бронетанковой технике во время битвы у Кобани (ноябрь 2014 – январь 2015) могут свидетельствовать о существовании еще одной такой бригады – сирийской.

 «Командования вилайетов» 

В ИГ у каждого назначенного главы провинции («вали») обязательно существовал заместитель по военным делам («военный эмир» провинции), которому подчинялись командиры «дивизий» этого вилайета. Количество таких соединений в каждой из провинций в Сирии и Ираке могло доходить до четырех. «Дивизия вилайета», в свою очередь, состояла из двух полков, каждый полк – из четырех рот, каждая рота – из трех взводов. Кроме того, в составе «дивизии» присутствовали артиллерийско-минометный дивизион, танковый батальон и средства ПВО[6]. Таким образом, численность подобного соединения вряд ли может превышать 1500–2000 бойцов.

Также следует упомянуть и так называемые локальные, или местные силы. Они были подчинены КВ, но являлись гарнизонами отдельных населенных пунктов. Поэтому их часто выделяли в качестве отдельного вида вооруженных формирований, наряду с силами ЦК и КВ согласно подчиненности.

Кроме того, ИГ предпринимало попытки создать «иррегулярные силы» путем привлечения к «службе» племена Ирака и Сирии. По некоторым данным, для этой цели было создано специальное министерство «Диван аль-Ашаер» («министерство племен»). Однако его работа оценивается весьма скромно: большинство племен ирако-сирийского пограничья отказались войти в военную структуру ИГ, поплатившись за это убийствами своих членов, как племя Шайтат в Сирии или Аль Бу Нимр в Ираке. Некоторые племена все-таки присоединялись к ИГ, но в основном из-за того, что были поставлены перед выбором: или «халифат», или ополчение «Хашд аш-Шааби», в котором, несмотря на все попытки введения ряда его формирований в состав армии накануне наступления на Мосул, главную роль играют радикальные шиитские группировки.

 Оснащение военных формирований ИГ техникой и вооружением 

Основным источником пополнения ИГ своего парка военной техники и арсеналов были и остаются военные трофеи. Так, в ходе захвата Мосула и последующего «блицкрига» ИГ в Ираке летом 2014 года были захвачены военные базы и склады с вооружениями иракской армии. Это позволило значительно увеличить мобильность соединений ИГ, оснастив их различными видами транспортных средств. В частности, среди захваченных в боях с иракской армией образцов ВВТ было до 2300 американских внедорожников HUMVEE[7]. Также в Ираке было захвачено несколько десятков танков советского образца Т-55 и Т-72, китайских Т-69, американских семейства М1, а также более 100 ББМ: американских БТР M1117 и M113, советских МТ-ЛБ и БМП-1 и украинских БТР-80УП и БТР-4 (четыре и две единицы соответственно). Однако эти оценки приблизительные и касаются машин без видимых повреждений, в действительности в строй могло войти значительно больше.

Увеличение оперативной мобильности соединений ИГ за счет военных трофеев в Ираке позволяло в сжатые сроки перебрасывать силы ЦК с иракского ТВД на сирийский и наоборот. Это также обусловило стремительное продвижение ИГ в Сирии, где исламисты во второй половине 2014 года смогли нанести серьезные поражения сирийской оппозиции, а также своему конкуренту по «джихадистскому спектру» – «Фронту ан-Нусра», отбив обширные территории, включая город Ракка, ставший затем неофициальной столицей «халифата».

В боях с формированиями сирийской оппозиции ИГ смогло пополнить и собственные военные арсеналы, особенно за счет блокированных в провинциях Ракка и Дейр эз-Зор гарнизонов сирийских повстанцев, которые были вынуждены или сложить оружие, или перейти на сторону ИГ. До этого оппозиция захватила базу 17-й дивизии в Ракке, где оставалось достаточно боеприпасов и военной техники, которая затем попала к ИГ. Скажем, в ноябре 2014 года только на сирийском фронте ИГ достоверно располагала 117 танками (21 – Т-72, 15 – Т-62, 81 – Т-55) и несколькими 122-мм САУ 2С1 «Гвоздика». Основой огневой мощи соединений ИГ в Сирии были батареи, оснащенные 122-мм буксируемыми гаубицами Д-30 (зафиксировано как минимум 20 таких орудий, но в действительности – в разы больше), 130-мм пушками M-46 (минимум 34 единицы), а также РСЗО БМ-21 «Град» (минимум 11 единиц).

Основным противотанковым средством соединений ИГ, кроме имевшихся в большом количестве гранатометов, выступали ПТРК-ПТУР «Конкурс». Хотя на вооружении ИГ были отмечены и иные образцы ПТРК – «Малютка», «Фагот», «Корнет», «ХОТ», но, вероятно, к «Конкурсам» было больше боезапаса. При этом в Сирии и Ираке ПТУР стали применяться настолько массово, что нередко использовались не только для поражения автомобилей и скопления живой силы, но и для контрснайперской борьбы.

Джихадистские соединения ПВО располагали большим количеством 23-мм спаренных ЗУ-23-2 пушек и 14,5-мм КПВТ. В то же время они способны лишь ограниченно противостоять вертолетам, а имеющихся у ИГ ПЗРК советского («Стрела-2»), китайского (FN-6) и северокорейского (Hwaseong-Chong) производства явно недостаточно для эффективного противодействия авиации международной коалиции или ВКС РФ.

Подчеркнем, что в настоящий момент сложно оценить, какой военной техникой располагает ИГ, из-за ее массовых потерь в 2016 году. Активная деятельность авиации коалиции и ВКС РФ не оставляет механизированным и бронетанковым подразделениям ИГ шанса для маневров, так как они становятся легкой добычей ВВС. Поэтому часть бронетанковой техники, прежде всего БМП-1, находила широкое применение в качестве «самоходных мин», управляемых смертниками. В основном все оказавшиеся в руках ИГ БМП переоборудовались в подобные «живые мины», в то время как в качестве транспортных средств ИГ предпочитало использовать легкие джипы-«технички» и НUMVEE.


В Сирии и Ираке комплектование осуществлялось за счет как местных резервов, так и «переселенцев» из иных стран и регионов, количество которых после провозглашения «халифата» увеличилось. При этом военная служба являлась добровольной, но в последнее время на фоне территориальных потерь на всех фронтах отмечается принудительная мобилизация молодежи, хотя формально это делается якобы с их согласия.

После того как с одной стороны Турция и подконтрольные ей отряды оппозиции, а с другой – курдско-арабский альянс «Демократические силы Сирии» закрыли сирийско-турецкую границу и оттеснили от нее ИГ, поток иностранцев в организацию значительно сократился. Однако и в настоящее время остается открытым один коридор для перехода в ИГ. Этот путь начинается в Турции и идет далее через контролируемые повстанцами районы провинции Идлиб и Хама, после чего желающие попасть в «халифат» должны перейти еще и трассу М-5 Дамаск – Алеппо, которую контролируют силы, лояльные Асаду. Пропускная способность такого маршрута очень низкая – буквально десятки человек, что не идет ни в какое сравнение с тем периодом, когда каждый месяц сирийско-турецкую границу переходили до 500–1000 будущих боевиков ИГ. Многих из пытающихся пробраться в ИГ арестовывают службы безопасности оппозиционных группировок в Идлибе. Радикалы из структуры «Хайат Тахрир аш-Шам», в которой растворилась «ан-Нусра», также проводят рейды по выявлению ячеек ИГ на подконтрольных ей территориях в провинции Идлиб.

В настоящее время неизвестно, остались ли еще какие-либо лагеря подготовки новоприбывших боевиков ИГ из числа как местных жителей, так и переселенцев. Ранее на подобных объектах все желающие стать «воинами халифата» должны были пройти курс идеологической и боевой подготовки: для «ансаров» (тех, кто родом из Ирака и Сирии) подготовка длилась 30–50 дней, для «мухаджиров» (переселенцев из других стран) – в течение 90 дней.

 Боевые действия 

Для захвата территорий ИГ использовало не только силовые методы, но и «мягкую силу». Сначала в городах создавались своеобразные миссионерские структуры, которые под прикрытием курсов арабского языка и религиозных лекций проводили разведку территории, включая сбор компромата на влиятельных членов племен, старейшин, командиров ополченских структур и отрядов оппозиции. Классический пример – захват Ракки: весной 2013 года, после взятия города сирийской оппозицией, там сначала появился «просветительский центр», затем туда стали потихоньку просачиваться бойцы силовой поддержки, а осенью – уже назначенный ИГ эмир на встрече с местными старейшинами и представителями повстанцев потребовал сдать город.

Действия ИГ непосредственно в бою похожи на тактику повстанческих и террористических групп, разница только в высокой дисциплине и мотивированности бойцов, а также в некоторых приемах, которые хорошо отточены боевиками. В целом наступательные действия ИГ строились по следующей схеме: артподготовка – массированный огонь для прикрытия движения «шахид-мобилей» (цель которых – вскрыть оборону противника) – массированный огонь с основного направления для выдвижения штурмовых групп с флангов. При этом в боях, конечно же, применяются уловки вроде переодевания в форму противника. Например, в боях за Ракку группа исламистов, маскируясь под курдских бойцов YPG, неожиданно атаковала реальных курдов.

В оборонительной тактике упор делается на массированный снайперский огонь (в Ракке винтовки получили даже люди, которые работали в административных органах «халифата»), использование подземных коммуникаций, применение смертников и постоянные контратаки. При этом иностранцы, которые не могут просочиться под видом местных жителей, сбрив бороды, как правило, стоят до конца, а местные часто выполняют роль «второго эшелона». То есть устраивают диверсии в уже освобожденных районах города.

Формально бойцов ИГ на поле боя (в том числе при проведении диверсии или теракта) можно разделить на три типа, которые, в свою очередь, делятся на подтипы: это собственно «пехота» с легким стрелковым оружием, РПГ и ПТРК; «истишхади» – смертники для прорыва обороны противника и причинения ущерба его живой силе; «ингимаси» – «взрывающиеся» штурмовики, подготовленные бойцы для операций и действий на сложных направлениях, которые носят «пояса» смертников, но подрывают их только при необходимости. Скажем, в №11 журнала ИГ «Румия» комбинированные атаки в Тегеране описаны следующим образом: первая группа «истишхадиев» – подорвали себя у мавзолея Хомейни, вторая группа «ингимасиев» из трех человек атаковала здание парламента.

Таким образом, сильное оружие ИГ – это высокомотивированные бойцы, которые для обороны города нередко дают «присягу на смерть», составляющие мобильные группы. Как только ИГ переходило от «терзающей» тактики маневренных отрядов к операциям с привлечением сравнительно большого количества живой силы и техники, они быстро проваливались из-за массированных ударов авиации.
Статья опубликована в издании "Новый оборонный заказ. Стратегии":

Фото: из открытых источников






[5] ,



Вторник, 15 Август 2017 14:15

De-escalation zones to end the war in Syria

Article by Shehab Al-Makahleh and Maria Dubovikova

The future of Syria is now being decided in Amman after the withdrawal of Syrian armed opposition troops from neighborhoods near the Jordanian-Syrian border, leaving the crossing point of Naseeb under the control of the Syria Arab Army (SAA). The fate of Syria, and importantly the future of its president, will heavily influence future developments in the polarized region as Middle Eastern states which are divided over the civil wars in Libya and the Qatar crisis are also opposing stakeholders in the Damascus regime’s fate.

An announcement of a ceasefire in southwestern Syria came on June 30, 2017, paving the way for another ceasefire in northern Homs, forcing the armed opposition to move to Idlib. Due to the benefits for both the government and the opposition from the truce, which has been a relief both parties, the regime, its enemies, along with the Russians and Americans, are also considering expanding the de-escalation zones to include eastern Ghouta (Reef Damascus) and the Southeast area by the Jordanian and Iraqi borders following Daesh’s fall in Deir Ezzor.

The expansion of the de-escalation zone in eastern Ghouta is aimed at avoiding clashes between the SAA, its allies, and the US-supported opposition on the ground in that area. The Russians and Americans also coordinating in the area of Deir Ezzor to prevent the Kurds from retaking the lands after the demise of Daesh because Turkey – a major US ally in the Middle East region – is not willing to see a Kurdish state along its southern border. The SAArecaptured the last major stronghold of Daesh on the way to Deir Ezzor. This is the caliphate’s last important stronghold in the central Syria.

Unlike the Russians, the Americans are not in a rush to end the conflict in Syria and they just seek to avoid any armed conflict near the country’s borders with Jordan and Israel. On the other hand, Saudi Arabia, a main backer of Syrian opposition, is concerned about the future of Syria and its president. This is clear in the statement issued by Saudi ministry of foreign affairs, which read that Riyadh, still supported an international agreement on the future of Syria and Assad should have no role in any transition to bring the war there to an end. The statement reveals that the position of the kingdom on the Syrian crisis is firm, and it is based on the Geneva 1 Communiqué and on U.N. Security Council Resolution 2254 which stipulates forming a transitional body that will run the country. Thus, Saudi Arabia does not want Syria to be another Arab country where Iran consolidates its influence.

Thus, the future of Syria right now depends on the de-escalation zones’ efficiency and the seriousness of both international and regional players to stabilize the country which, after seven-and-a-half years of war has seen 400,000 of its citizens killed and 12 million (half of the population) uprooted, resulting in an international refugee crisis that has fueled various levels of instability and exacerbated economic problems throughout scores of Middle Eastern and European countries.

The importance of a lasting ceasefire in Syria will help major powers, the United States and Russia, avoid a complex knot of local and sectarian disputes in Syrian and to avoid spillover of the fighting troops including the armed opposition groups, Daesh, al-Qaeda-linked Hayat Tahrir al-Sham on Lebanon, Jordan and Israel.Only with such international cooperation between Washington and Moscow can there be any realistic hope for resolving the Syrian civil war.

The two major Amman meetings between the Russians and Americans along with their Jordanian counterparts helped reach the ceasefire agreement in three governorates in southwestern Syria: Deraa, Quneitra, and Suwaida. More than 2.5 million people are believed to be living in the general area of the four zones which span the southern provinces of Deraa, Quneitra, and Suwaida

Moreover, the talks between Jordanian officials and Syrian armed opposition in Amman at the end of July paved the way for a ceasefire in East Ghouta and other areas. The meeting of leaders of the Southern Front militias was held with American, Russian and Jordanian experts in the Jordanian capital Amman end of July to discuss a truce in southwestern Syria. Another meeting was held also at the sidelines of the Russian-American meetings between Syrian opposition leaders in Riyadh to discuss the next step that lead to a transition government.

The agreement between the Syrian government and the armed opposition to cease hostility acts in some locations in Syria is seen as a principled success of the deal that was reached late June in Amman and which has become effective in July to establish a de-escalation zone in Eastern Ghouta and southeastern Syria that would help end up the civil war. The new zones cover North Homs, Eastern Ghouta, and the southeastern region of Syria by the Jordanian and Iraqi borders, slated to be signed in late August to mid-September, paving the way for a political solution to the Syrian conflict. The “de-escalation” zone created in southwestern Syria and northern Homs will be monitored by Russian troops, and is the third of four planned “safe” areas.

At present, Moscow is in direct contact with Americans after some meetings in Switzerland between security and military officials from both countries to expand the “de-escalation zones” in Syria under the terms of the Astana agreement to include Northern Homs and Eastern Ghouta as well as Syrian desert between Iraq and Syria, by the Jordanian borders.

Experts from the United States and Russia are holding consultations on the expansion of the umbrella of de-escalation zones in four regions in Syria. The Russians have already completed negotiations with Jordan on the monitoring of the recently established de-escalation zone in southwestern Syria, and on the Amman Declaration which is on its final stages before being announced this month in Astana.For Jordan, such an agreement is important to support a political solution to the Syrian crisis and eradicate terrorism, ensuring border security and the return of Syrian refugees to their homeland as Syria’s security and stability are of strategic interest for the region.

Article published in International Policy Digest:

Photo credit: Kurdishstruggle/Flickr

Пятница, 28 Июль 2017 20:50

Syrian Conflict Moves Closer an End

Article by Shehab Al-Makahleh and Maria Dubovikova

Quiet meetings in Amman between the Syrian opposition and other parties are a step forward.

The Syrian conflict is moving closer to its end. Despite global expectations, the key settlement process is occurring on the ground and in closed talks, not in front of the media and, therefore, not manipulated by geopolitical players and games in Astana or Geneva. Such formats on the ground and in talks beyond closed doors prove to be more successful and fruitful than all the pomp covered by the media, which just recycles the message of “no outcome.” But through minor steps the greatest goals are achieved.

One of such talks was held recently in Jordan for three days between representatives of Syrian armed forces and officials from Jordan, the United States and Russia. The meetings discussed the logistics of the de-escalation zones in southwestern parts of Syria, and they demanded that Al Nusra fighters pull out from this area. This move would give the Syrian army and its allies, as well as Jordan and its allies, the impetus to control the eight-kilometer “pinnacle” that has been a thorny issue for the Syrian, Israeli and Jordanian armies.

The talks included 58 representatives of the Syrian rebel alliance, including the Free Syrian Army, who label themselves the “Southern Front.” The meeting also discussed moving some of these forces to Al Shaddadi Military Camp near Deir al-Zour in order to liberate it from the Islamic State (Daesh).

After the meeting with the Syrian opposition, Jordan has started to change its tone toward Syria and its regime. This fact can be inferred from the recent statements of Jordanian officials, stressing the kingdom’s great interest in southwestern Syria. Official statements on-record and off-record about the security and stability of this part of Syria show that the region is of strategic interest for Jordan and the whole Middle East — an implicit signal that there is no rejection of the current government or Syrian President Bashar al-Assad. A ceasefire control mechanism brokered by Russia, the US and Jordan in southwestern Syria is nearly ready, as Jordanian Minister of State for Media Affairs Mohammad Momani said following the Amman meeting on behalf of the Syrian opposition.

The Jordanians know very well that such phrases are aimed at approaching the nearest possible distance from the logic of the Syrian regime, which today prides itself with so many victories on the ground — recapturing many strategic locations that are deemed major victories, especially the “dubious melting away” of Daesh and the suspicious absence of other Islamic factions such as Al Nusra, which are supported by regional powers. The recent breakdown of many factions has led the Syrian armed forces to gain the momentum and to spread its troops into many parts of Syria, with the aim of liberating the whole country before the end of the year.

Assad has refused to demarcate the southern border by delineating an area of eight kilometers in southern Syria that would secure Jordan and Israel as well near the Nasseeb border crossing point. In other words, the Syrian president rejected the opening of the crossing point that would serve both Jordan and Syria. However, with Eid Al Adha approaching, the opening of the border indicates a gateway for cooperation, according to sources close to the president.


More importantly, Jordan is investing its relatively “sophisticated communications” with Russia. In a closed-door meeting at the royal palace a few days ago, discussion about President Vladimir Putin described the Russian leader as a “trusted friend” and a “credible man.” Until now, Jordan has tried to reopen the Nasseeb crossing point, but President Assad has been “dodging” the issue for the past few months. With the agreement, Russia provided an opening for the Syrian leader to voice willingness to reopen the crossing point under certain security arrangements that will guarantee the eight kilometers. The whole area that will be the demilitarized zone in southern Jordan will include a 30-kilometer-wide strip in Syria running parallel to the Jordanian border.

Simultaneously, the Jordanian government held talks to reopen the Turaibeel crossing point between Jordan and Iraq. Turaibeel was closed after Daesh emerged in the eastern region of Iraq but now it is open, according to Jordanian officials. This fact is confirmed by Iraqi sources who said there are joint security and military operations nearby the Jordanian and Iraqi borders. Private meetings helped to set the stage for the Turaibeel reopening where cooperation is essential. The Jordanian official spokesperson confirmed the talks publicly a few days ago with regard to the reopening of the Turaibeel crossing point.

Jordan is also focusing on Turkey’s recent public position that a “terrorist group” should not be allowed to have a base in northern Syria, as this factor would threaten other safe or de-escalation zones in the country. The Jordanians now strongly believe that Amman has great interest in Syrian unity, and they pin high hopes on the tripartite deal with the Americans and Russians for a “long-term ceasefire” in southern Syria.

The tripartite deal has neutralized Israel as this agreement serves Israeli security as well; yet Israel is pushed away from the Syrian battleground and any Israeli intervention in Syria remains a constant possibility. However, there are multiple hidden indicators that determine the mechanism of monitoring the ceasefire, which will be announced in its final stages very soon as the Syrian predicament is reaching its finale.

Amman is struggling behind the scenes to put in place a mechanism that would be mandatory for all parties concerned to adhere to for a Syrian truce. The Americans believe the truce will eventually lead to the formation of a “Daraa region” within a Syrian federal system that will determine matters in the future Syria. The so-called long truce is called “a wide, low-tension zone” by the Russians.

At present, the Syrian government sounds very “cooperative” and in line with Russian demands. Recent battlefield successes mean the Syrians are keen not to waste the army’s efforts, and they want to strongly invest manpower into rebuilding Syria and to avoid military attrition in southern regions of the country, instead focusing on a magnet for Daesh: Deir al-Zour.

Overall, Jordan seeks to stabilize Syria now and supports the de-escalation zones scenario not only in order for the region to prepare for the return of Syrian refugees to their homeland, but also to ensure Jordan’s share and role in any future regional and international arrangement in Syria’s south.

Jordanians believe they have the “winning card” as the closest and most connected to the bloc of Daraa tribes and to Druze tribes in Jabal Al Arab of northern Jordan. While it is possible to discern “differences” that must be monitored between all parties in any private and quiet arrangements in southern Syria, Jordan’s focus on a “ceasefire monitoring mechanism” is a realpolitik solution to secure the best possible military — and then political — truce by the borders of the Hashemite Kingdom.

Article published in Fair Observer:

Photo Credit: OBJM /

Авторы материала не оправдывают терроризм и выступают за все виды борьбы с ним, однако контртеррористическая стратегия не допускает упрощений и требует всеобъемлющих методов. Особенно это относится к сирийскому конфликту, где радикальные силы стали частью повстанческого движения, чем в политических и военных целях пользуются в Дамаске, объявляя всю вооруженную оппозицию «террористами». В конце декабря Россия опубликовала на сайте военного ведомства список умеренных групп и запустила переговорный процесс в Астане, тем самым сделала верный шаг в сторону урегулирования сирийского конфликта.

Но тема борьбы с радикальной структуры «Хайат Тахрир аш Шам» (ХТШ), где растворилась «Джебхат ан-Нусра»/ «Джебхат Фатх аш-Шам», до сих пор дискутируема как в Вашингтоне, так и Анкаре. Прямо этот вопрос стоит и перед Москвой, которой формально принадлежит инициатива создания «зон деэскалации». В настоящее время уже не является проблемой размежевание оппозиции, поскольку, как показывает практика, любое более-менее устойчивое перемирие при отсутствии необходимости бороться против общего противника способствует противостоянию умеренных фракций с радикальными структурами. Провинция Идлиб и примыкающие к ней участки Латакии, Алеппо и Хамы – одна из четырех «зон деэскалации», но главное – это территория растущей конкуренции между двумя крупнейшими объединениями – связанного с «Аль-Каидой» ХТШ и «Ахрар аш-Шам», под крылом которого находятся другие группы оппозиции подобного спектра.

Формирование антитеррористической дуги

«Зоны деэскалации» - достаточно вольный термин. Его общий смысл вроде бы ясен, но трактовки могут разниться. Теоретически «зона дескалации» подразумевает снижение интенсивности боевых действий, но не исключает проведение каких-либо операций. Отсюда опасения суннитской оппозиции и ряда внешних игроков, что инициатива Москвы – всего лишь уловка, играющая на руку Дамаску, которая позволит «одомашнить» и ослабить повстанцев, чем в среднесрочной перспективе может воспользоваться режим Асада и заинтересованный в его сохранении Иран - для их полного подавления. Однако такой сценарий – самый негативный. Наступление проправительственных войск на Идлиб, очевидно, сплотит все повстанческие группировки перед общей угрозой и приведет к новым коалициям радикальной и умеренной оппозиции, то есть к еще большему укоренению «Аль-Каиды» в Сирии, вызовет новый гуманитарный кризис и волну беженцев. Численность населения провинции как минимум 1 млн человек, провинциальный совет Идлиба дает цифру в 2-2,2 млн человек. Естественно, в такой операции большие потери понесут и наступающие, поэтому Дамаск и Иран постарались бы втянуть в нее Россию.

Представляется, что Москве важно сохранять здесь баланс: с одной стороны, укреплять свои позиции в Сирии, с другой – не ассоциироваться полностью с режимом Асада и шиитским Ираном. Это можно сделать только поиском альтернативных решений для урегулирования сирийского кризиса и, несмотря ни на что, продолжением диалога с США, Израилем и монархиями Персидского залива. Который, кстати, нужен не только для Сирии, но и для решения других проблем, с которыми сталкивается Россия.

Но борьба с «Аль-Каидой» - дело не только умеренной оппозиции, которая на поле боя часто проигрывает более опытным и хорошо подготовленным боевикам. Хотя, конечно радикализация оппозиции с начала сирийского восстания играла и продолжает играть на руку режиму Асада и Ирану (откровенно говоря, они также приложили к этому процессу много усилий, например, выпустив из тюрем джихадистов для дискредитации революционного движения), что до сих позволяет называть любые группы оппозиции «террористами», в том числе состоящие только из сирийцев и бывших военнослужащих САА.

Сценарий российско-турецких действий в Идлибе, по всей видимости, не снят с повестки дня, но он, так или иначе, сопряжен с курдским вопросом – «изъятием» у SDF арабских поселений в районе Тель-Рифата, что напрямую связано с операцией по взятию Ракки. По той информации, которая есть, этот сценарий всерьез прорабатывался Москвой и Анкарой. Он допускает соединение через Тель-Рифат анклавов оппозиции в Идлибе и на севере Алеппо (зона проведения турецкой операции «Щит Евфрата»), введение турецких сил со стороны границы с Идлибом – в деревню Атма (Atma) до города Дарат Изза (Darat Izza) и развертывание миротворческого контингента на горе Шейх Баракат (Sheikh Barakat Mountain) в западном Алеппо для контроля «коридора». Тем самым может быть сформирован плацдарм (в виде дуги) для проведения рейдов против ХТШ. Подобный сценарий позволил бы помочь оппозиции в борьбе с радикальными и террористическими формированиями ХТШ, которые при активизации борьбы с ними будут стараться сорвать общий режим прекращения огня, хотя стратегически заинтересованы в сирийской «тихой гавани», наподобие пакистанской. Но!

Как ни странно, «Аль-Каида» также заинтересована спровоцировать наступление проправительственных войск на Идлиб. Это позволит ей как можно дольше сохранять свои позиции в Сирии, пользуясь при этом поддержкой местного населения.

23 июля пришли сообщения, что ХТШ удалось взять под контроль большую часть центра провинции Идлиб – одноименного города. В данной ситуации внешним игрокам необходимо предпринимать действия по поддержке оппозиции. Понятно, что нынешнее затягивание переговоров играет на руку Дамаску и Ирану, в интересах которых также как можно дольше вести боевые действия и обвинять все группы в «терроризме». Однако это не приведет к стабильности страны и доверию среди суннитского населения.

Опытные джихадисты «Аль-Каиды», опираясь на выработанную стратегию присутствия организации на других «фронтах глобального джихада» умело организовали военное и экономическое присутствие ХТШ в Идлибе, однако из-за отсутствия управленческого опыта они не могут контролировать крупные города провинции. Этот пробел в последнее время они стараются восполнить назначением не иностранцев, а сирийцев в административных органах, находящихся под контролем ХТШ. Под контролем организации также находятся все контрабандные пути на сирийско-турецкой границе от Даркуша (Darkoush) до Гарема (Harem) и военные базы Тафтаназ (Тaftanaz) и Абу Дхур (Abu Dhour). Непонятная ситуация сложилась с ключевым переходом Баб аль-Хава (Bab al-Hawa): 21 июля после боестолкновений ХТШ с «Ахрар аш-Шам» он был формально передан под гражданское управление, однако «Ахрар аш-Шам» там потерял позиции. К слову, и до этого под контролем ХТШ находились КПП, которые позволяли нападать на конвои с гуманитарной и военной помощью для умеренных групп, идущих через переход Баб аль-Хава.

Ослабление ХТШ изнутри

На фоне противоборства ХТШ и «Ахрар аш-Шам» идет процесс выхода групп оппозиции из состава обеих фракций. Группы, несогласные с политикой «Ахрар аш-Шам», его дрейфом в сторону Сирийской свободной армии и формированием единого командования «северо-западной оппозицией» уходят к ХТШ, и наоборот – некоторые «батальоны» выходят из ХТШ для того, чтобы примкнуть к «Ахрар аш-Шам» или даже занять нейтральную позицию. Так, 20 июля о своем выходе объявила фракция «Нуреддин аз-Зенки», путь которой от Свободной сирийской армии до присоединения к ХТШ довольно примечателен.

Она была одной из ведущих фракций в провинции Алеппо и играла важную роль во всех операциях, проводившихся вокруг и в одноименной столице. «Нуреддин аз-Зенки» стала лидирующей группировкой в объединении повстанческих фракций «Фатх Халаб», и естественно, что руководство «Зенки» взяло курс на достижение окончательного доминирования как в провинции Алеппо, так и в рамках «Фатх Халаб», рассчитывая на помощь как Саудовской Аравии (группировка была салафитской, но не джихадистской), так и США. Тем не менее, фракция не смогла справиться с этой задачей, а ее амбиции на этом направлении вступили в противоречия с теми же «Ахрар аш-Шам» и «Джебхат Шамия». Попытки «Нуреддин аз-Зенки» силовым путем добиться признания своей ведущей роли вылились в нападения ее бойцов на фракцию «Таджаму Фастаким Камма Умирт». В итоге оппозиция в провинции Алеппо отказалась иметь дело с «Зенки», что побудило ее руководство примкнуть к «ан-Нусре».

То есть, несмотря на то, что в структуре ХТШ сильны позиции людей, связанных с «Аль-Каидой», она не однородна.

Подобная ситуация была и до ребрендинга «Джебхат ан-Нусры»: в рамках структуры существовали, скажем так, договороспособные фракции, состоящие из сирийцев, чье присутствие там было обусловлено, скорее, «конъюнктурными» соображениями, нежели поддержкой идей «всемирного джихада», которые разделяло руководство «ан-Нусры» как филиала «Аль-Каиды». Еще тогда в экспертной среде возникло специфическое определение двух фракций - «тяжелой» «ан-Нусры», состоящей из убежденных сторонников идеологии «Аль-Каиды», и «легкой» - из местных сирийских групп, которые присоединились к структуре в ходе сирийского конфликта, прежде всего, из-за военных соображений. Соответственно, если уничтожение «тяжелой» части «ан-Нусры» (ныне ХТШ) возможно только силовым путем, то с «легкой частью» теоретически возможно достижение договоренностей, но при условии их полного отрыва от ХТШ и растворения в иных повстанческих группировках умеренного спектра.

«Джебхат ан-Нусра» прошла несколько этапов развития в ходе сирийского конфликта пока, наконец, не трансформировалась в объединение «Хайат Тахрир аш-Шам». Собственно, начавшаяся с небольшой группы воевавших в Ираке боевиков, «ан-Нусра» пополнялась как гражданами иностранных государств, так и местными жителями. После разрыва с ИГИЛ и перехода туда многих джихадитских фракций, состоящих из иностранцев, большинство боевиков «Нусры» (по некоторым подсчетам, около 60%) были уже сирийцами.

На определенном этапе руководство организации, нуждающееся в восполнении потерь, даже отказалось от специального «экзамена» для вступающих в группировку кандидатов, где те должны были демонстрировать убежденность в «правильности» идей, методов достижения целей и религиозных основ, исповедуемых сирийским филиалом «Аль-Каиды». После этого «ан-Нусра» становится открытой для вступления в нее сирийцев, от которых не требовалось каких-либо глубоких знаний, что существенно расширило сирийский национальный компонент в организации. Опираясь на него, некоторые руководители «ан-Нусры» пытались предложить новую повестку, целью которой была «легализация» движения и ее дальнейшее растворение среди сирийской оппозиции.

Такой фигурой, например, был Салех аль-Хамави (Saleh al-Hamawi), который стоял у истоков организации «Джебхат ан-Нусра» в октябре 2011 года. Позже, в июле 2015, он был исключен из ее состава за открытую критику все более «агрессивных» методов «фронта». Летом 2016 года он нашел взаимопонимание с «Ахрар аш-Шам», с которым тогда велись активные переговоры и консультации.

В ходе закрытых встреч, проведенных в западной части провинции Алеппо и в Идлибе, было, в частности, предложено оторвать «легкую» часть «Джебхат ан-Нусры» от филиала «Аль-Каиды», объединив ее с иными повстанческими фракциями, и организовать новую независимую структуру – «Аль-Харакат аль-Исламия аль-Соурия» или «Сирийское Исламское Движение».

По информации от источников, тогда примерно одна треть «ан-Нусры» могла присоединиться к новому движению - прежде всего, из представителей «легкой» национальной сирийской составляющей, которые выступали за разрыв с «Аль-Каидой». Однако тогда они столкнулись с мощным противодействием со стороны «коренных» группировок «ан-Нусры» и таких подразделений, как «Джунд аль-Акса» (которая, кстати, в свое время вышла из состава «ан-Нусра» на волне ее противостояния с ИГИЛ для привлечения иностранных моджахедов).

По некоторым данным, от раскола «ан-Нусру» тогда во многом спас ребрендинг – переименование в «Джебхат Фатх аш-Шам» и объявление о разрыве с «Аль-Каидой», которое, конечно, носило формальный характер. Тем не менее этот шаг устроил всех, поскольку в то время США и Россия активно вели переговоры о противодействии организации.

В нынешних условиях «легкий» спектр ХТШ по своему «весу» превышает тот, который был в «Джебхат ан-Нусра». С одной стороны, в самой группировке это может создать угрозу раскола, но с другой - дает возможность позиционировать себя в качестве «широкого фронта», открытого для вхождения в него любых группировок оппозиции. Тем не менее отрыв групп от «тяжелой основы» ХТШ – метод, в котором ключевую роль может сыграть Турция и ряд суннитских монархий, несмотря на кризис в Персидском заливе. Это позволит ослабить «Аль-Каиду», действия которой играют не на защиту суннитов, а на их дальнейшее вытеснение из Сирии, что само по себе - фактор для развития терроризма как в Сирии, так и за ее пределами.


Антон Мардасов - руководитель отдела исследований ближневосточных конфликтов Института инновационного развития, эксперт РСМД

Кирилл Семенов - руководитель Центра исламских исследований Института инновационного развития, эксперт РСМД

After the visit of Russia’s Minister of Energy to Tehran, Iran promised to freeze its oil production at 3.8 million barrels per day if OPEC prolongs its oil cuts agreement at the group’s meeting in April. An expert says that Iran does not have enough money to increase oil production, and is trying to get political dividends out of the freeze.

Iran’s Minister of Petroleum Bijan Namdar Zangeneh said on Mar. 14 that his country was ready to freeze oil production at 3.8 million barrels per day in case OPEC countries agree to extend the agreement to cut oil production. The next OPEC meeting is expected to take place in April in Doha.

The announcement from Zanganeh came when Russian Minister of Energy Alexander Novak was in Tehran. A day earlier, on Mar. 13, he met Iranian Communications and Information Technology Minister Mahmoud Vaezi in Moscow to discuss Russia-Iran economic cooperation. The two co-chaired the meeting of the Iran-Russia Joint Economic Committee.

OPEC oil freeze

“Iran has reached its maximum potential for oil production,” Chatham House Associate Nikolay Kozhanov told RBTH. He added that Tehran would not be able to increase production without a significant amount of investment.

The investments are needed not only to increase, production, but even to maintain the current level, as “Iran’s oil industry is not in the best shape,” Kozhanov says.

Iran’s willingness for a freeze means that Tehran is trying to get political dividends from the situation, the expert adds.

Kozhanov does not see Russia having a major influence in Iran’s decision-making process when it comes to production. He believes that Russia can play the role of a messenger transmitting messages from other Middle Eastern countries to Iran.


One of the issues Novak raised in Tehran was the signing of a new agreement based on the ‘oil-for-goods’ deal of 2014.

According to the 2014 memorandum, Russia was supposed to exchange goods and investments for 100,000 barrels of Iranian oil per day, but this was not implemented.

“The situation has drastically changed since the removal of sanctions, and Iran is a player in the market now,” Novak said. “Nevertheless, the memorandum concerning the  ‘oil-for-goods’ deal, which runs for 5 years, remains in force.

The total volume of goods that Russia can deliver to Iran is estimated at $45 billion annually, Sputnik cited Russian Trade representative in Iran Andrei Lugansky as saying.

A new agreement is being discussed and may be signed in March. The deal that was signed in 2014 did not work for a number of reasons, Kozhanov told RBTH.

According to him, the 2014 deal, first of all, was a non-binding memorandum “born as a result of anti-Iranian sanctions” and it “was not well elaborated”.

“Iran then had limited opportunities to sell oil abroad, and an attempt to establish this trade of oil through Russia was one of the driving motives.”

Now the "Iranian companies are already involved in the trade of oil,” Kozhanov adds. He says there is now “more interest in the arrangement from the Russian side.”

Article from RBTH by  Aizhan Kazak: