Vasiliy Kuznetsov

Vasiliy Kuznetsov

Head of the Center fro Arabic and Islamic Studies of the Institute of Oriental Studies of the Russian Academy of Sciences. 

Friday, 25 August 2017 17:35

Moscow looking beyond Hifter in Libya

The mid-August visit to Moscow by Gen. Khalifa Hifter of the Libyan National Army (LNA) did not stir a lot of interest. It appeared to be just one among numerous visits by international guests to the Russian capital. Several articles on Russian policy in Libya and even a Kommersant interview with Lev Dengov, head of Russia’s Contact Group for Intra-Libyan Settlement and a man who seldom talks to journalists, failed to break through the overall monotony and routine. Arguably the most significant event of the visit was that Hifter was met at the airport by Libya’s ambassador to Russia. Hifter, based in Tobruk, is vying for control of the country against the Tripoli-based so-called unity government, or Government of National Accord (GNA), which the ambassador represents. The standard diplomatic routine of Hifter’s visit has clouded the major question about the aim of his visit earlier this month.

The general said he had traveled to Moscow to focus on lifting the UN-backed international arms embargo, to establish ties and to promote military cooperation. This explanation, albeit interesting, does not appear to be plausible. Moscow has already voiced its view on these issues, and repeatedly affirmed its commitment to international obligations, and is therefore unlikely to change its position. Speaking off the record and on the condition of anonymity, some sources close to senior officials in Hifter’s LNA have said the purpose of the visit was to inform Moscow about matters addressed at the Paris peace talks in July.

Mohamed B. Almontaser, a London-based Libyan political analyst, thinks Hifter’s visit will undermine the peace process. “Hifter feels emboldened by the new wave of high-level contacts with Paris and Moscow, and he will certainly use that to further his sole ambition,” Almontaser said, referring to Hifter's desire to become Libya's version of Egyptian President Abdel Fattah al-Sisi. “His remarks after both meetings seem to indicate his disagreement with and dislike for [Libyan Prime Minister] Fayez al-Sarraj and his categorical refusal to work under a civilian political leadership,” Almontaser told Al-Monitor.

Almontaser’s sympathies lie with the Tripoli government, but still, his reasoning makes sense, as the Moscow trip allows Hifter to score political points back home. Hifter's attempts to strengthen his position by parading Moscow's support — though such backing has not always been apparent — have been central to the military commander's strategy in the international arena.

In turn, Moscow had its own reasons for inviting the strongman for a visit. The Kremlin is looking to pave a way toward building a solid foundation for further interactions with French President Emmanuel Macron's administration. As Moscow sees things, Macron’s pro-active stance in the Middle East along with his common sense and clear-headedness, which distinguish him from his predecessor, Francois Hollande, suggest a brighter outlook for future relations.

Meanwhile, the Libyan peace process is apparently deadlocked. If this were not the case, Tripoli and Tobruk would have jointly appealed for lifting the arms embargo. Instead, the parties directly or indirectly accuse each other of torpedoing the peace process.

Hifter told France 24, “Sarraj is a good man,” but added, “He cannot implement what he agreed to.” In eastern Libya, which Hifter controls, people often describe Sarraj as a weak politician. They cite his failure to eject the Muslim Brotherhood and al-Qaeda from the areas his government controls.

There is, of course, an opposing view. As Almontaser notes, “There are many obstacles to the peace process and even to a dialogue at the moment. The eastern bloc in [the legislature] was and still is strongly opposed to the [Libyan] Political Agreement,” the pact signed in 2015 that created the unity government.

Thus, supporters of one party, are in essence criticizing the other's leader as weak and unable to consolidate power. Even Tripoli’s supporters, however, acknowledge that Libya’s western regions still pose a deadly threat to the peace process.

Almontaser said, “There are also a number of militias in the west of the country — who are afraid of losing their influence and of becoming targeted by the law for their crimes — who are taking a tough stance against any process or reconciliation that does not include them.” As it turns out, far more players would rather see the peace process derailed than move forward.

Another part of this picture that must be considered is the Misrata militias. Despite their absence at the peace talks in Abu Dhabi in May and Paris, the militias remain of crucial significance in the Libyan military and political arenas. Sarraj’s proponents have consented to a key role for the militias in any inter-Libyan dialogue, but Hifter does not welcome it.

The militias’ ties to Moscow are of particular interest, along with the positive assessment Dengov gave them in his Kommersant interview. A lot is riding on how Moscow approaches the militias, according to LNA-allied sources who spoke with Al-Monitor off the record.

An LNA-allied source told Al-Monitor, “Iit depends on who makes contact with Misrata from Moscow. If it’s the Foreign Ministry, it is normal, as [the ministry] usually stands in the middle and opens links with everyone. If it’s the Defense Ministry, or military agencies, it will be not accepted on LNA's side, and it will cause a huge problem. The Misrata forces have recently paid a visit to Qatar to announce their decision to amass their own army. Moreover, they have refused to make an apology to eastern Libya. This is aggravating the situation on the ground.”

Moscow seems cut out for the task of bringing about a rapprochement between Hifter and the Misrata militias. Its diplomatic role in sponsoring an inter-Libyan dialogue could emerge as an indispensable factor for success. Russia could also assist in accomplishing another mission.

Though the scenario seems inconceivable in Libya’s current poorly institutionalized and extremely pluralistic political system, Hifter may well be pursuing presidential ambitions, or at least some people from his inner circle think so.

It is questionable whether Tripoli, the Misrata militias and some of the other players would accept him as head of state. It is not just about the blood already shed, but also about anti-Islamism, which has become the ideological cornerstone of Hifter’s army and scares many (basically moderate) politicians from regions in western Libya.

Meanwhile, the negotiating process could allow the military commander to evolve into a political leader, if he’s able to present a more-or-less clear political platform. It could actually provide the basis for a dialogue with other stakeholders.

Considering all this, it appears Moscow’s support could positively contribute to the Libyan political process.

Article published in Al-Monitor:

Photo credit: REUTERS/Sergei Karpukhin

Статья поднимает проблемы терминологии и отнесения тех или иных организаций на Ближнем Востоке к вооруженным экстремистам, выделяя три типа исламистских группировок, обладающих существенной спецификой в этом отношении. Наиболее явными причинами и условиями формирования экстремистских организаций в регионе названы ослабленная или разрушенная государственность, неспособность правительства удерживать монополию на легитимное насилие в разделенных обществах и наличие или восприятие постоянной внешней экзистенциальной угрозы. На примере Туниса исследован вопрос о том, почему вооруженный экстремизм проявляется и в обществах, гомогенных в этноконфессиональном отношении, обладающих устойчивой национальной идентичностью и сумевших сформировать развитую политическую систему. В качестве причин идентифицирован дефицит институтов, разрушение механизмов социализации и общественного доверия, способствующие повышению толерантности к насилию, отчуждение общества от государства, трудности в позитивной самореализации в рамках действующей системы. Вместе с тем развитие институтов гражданского общества, исторически сложившееся неприятие культуры насилия в политической системе, болезненная реакция общества на проявления агрессии в сочетании с относительной эффективностью институтов безопасности способствуют вытеснению джихадистской молодежи за пределы страны или на ее периферию.

I. Вооруженный экстремизм и исламистские организации на Ближнем Востоке

Вооруженному экстремизму, джихадизму, такфиризму, террористическим организациям, действующим на Ближнем Востоке, посвящено сегодня множество трудов. Однако ключевым элементом проблемы остается выявление истоков этих явлений, которые, очевидно, еще недостаточно исследованы. Отчасти это связано с сопутствующей им размытостью, изменчивостью, политизированностью, которые препятствуют не только формулированию общепринятого универсального определения терроризма, но и последовательному разграничению понятий, связанных с ним. Вряд ли будет большим преувеличением сказать, что на Ближнем Востоке сегодня нет ни одной политической силы, которую кто-либо другой из региональных акторов не характеризовал как террористическую.

Если же отказаться от политизированного термина «терроризм» в пользу более нейтрального – «вооруженный экстремизм», или «насильственный экстремизм», то, по всей видимости, он должен указывать на деятельность политических акторов, обладающих тремя ключевыми признаками – негосударственным характером, радикальной идеологией (экстремизм), предполагающей отрицание существующей политической системы, и приверженностью насильственным формам борьбы.

Очевидно, что эти признаки на современном Ближнем Востоке присущи широкому спектру самых разных организаций. Помимо Аль-Каиды и подобных ей джихадистских группировок, речь может идти и о светских, в основном этнически ориентированных (этнонационалистических) организациях.

Исторически последние были представлены в регионе более широко и доминировали на протяжении более длительного времени, чем исламисты. Одни из них возглавляли когда-то национально-освободительную борьбу, другие – боролись против авторитарных режимов в 1950-е – 1960-е гг., но в случае прихода к власти устанавливали не менее авторитарные режимы.

Именно их наследниками считают себя действующие в целом ряде стран региона вне- и антисистемные силы, борющиеся за самоопределение тех или иных этно-национальных групп. К ним, например, относятся: «ПОЛИСАРИО», курдские организации в Турции и Сирии, светские палестинские движения и др.

Политический ислам, таким образом, не может считаться имманентной формой ближневосточных вооруженных экстремистских движений. Впрочем, даже если рассматривать исключительно спектр исламистских организаций, то в их развитии наблюдается сегодня такая быстрая динамика и они настолько дифференцированы, что зачастую проблематично определить, какие из них и на каком этапе могут считаться вооруженными экстремистами.

К таковым могут быть отнесены антисистемные структуры, открыто стремящиеся к разрушению существующей государственности вооруженным путем, а также разнообразные «милишиат» – вооруженные формирования, действующие на территориях ослабленных или развалившихся государств – в Ливии, Сирии, Ираке, Йемене. Помимо них, однако, существует как минимум еще три вида исламистских структур, которые причисляются к вооруженным экстремистским организациям, но демонстрируют существенную специфику, и отнесение их к тому или иному типу требует существенных уточнений и оговорок.

Во-первых, это организации, которые, сохраняя собственные вооруженные формирования, не отказываются от легальных методов политической борьбы – Хизбалла (Ливан), ХАМАС (Палестинская Администрация), Ансаралла (Йемен) и др. У некоторых таких организаций военное подразделение формально отделено от политического крыла (руководства). Военное подразделение может находиться в глубоком подполье (как, например, по мнению египетских властей, в случае с местными «Братьями-мусульманами») или же, наоборот, формироваться специально для поддержания деятельности легального крыла организации, как это было в случае с Лигами защиты революции в Тунисе. Эти исламистские структуры сформировались после свержения правительства Бен Али в 2011 г. и прихода к власти умеренной исламистской партии Возрождения (“ан-Нахда”) для ее поддержки, но затем были запрещены.

Типологически, с точки зрения классической партологии,1 подобные политические организации наиболее близки национал-социалистическим партиям, популярным в Европе в 1920-е – 1930-е гг., в меньшей степени – коммунистическим движениям той же поры. Как правило, они входят в легальное политическое пространство, имея за плечами долгий опыт подпольной борьбы. Отсюда – хорошо продуманная структура, жесткая иерархия, общее недоверие к легальным методам борьбы, готовность вернуться в подполье и т.д. Если в Европе такие партии зачастую формировались на базе ветеранских объединений «потерянного поколения» Первой мировой войны, то на Ближнем Востоке актив такого рода структур нередко (хотя и не всегда) составляют джихадисты, имеющие за плечами опыт боевых действий. Наиболее яркий пример – полузабытый алжирский «Исламский фронт спасения», сформированный добровольцами, вернувшимися из Афганистана после участия в антисоветском джихаде 1980-х гг.

Однако в случае с Ансараллой и Хизбаллой имеет место попытка легализации вооруженных формирований, изначально отстаивавших интересы определенной – и притом значительной – части или группы местного населения, чувствовавшего себя ущемленным в политическом, социально- экономическом, конфессиональном и ином плане. Сама возможность формирования таких движений стала результатом слабости государственности, наличия прямой военной угрозы (в случае с Хизбаллой, сформировавшейся на юге Ливана в борьбе с израильской оккупацией), острой нехватки ресурсов, доминирования культуры насилия (в частности, в контексте войны правительства с хуситами в Йемене в 2000-е гг.) и сильной фрагментированности общества.

Все организации этого типа ориентированы на реализацию тех или иных политических проектов на национальном уровне. В этом плане, даже несмотря на то, что они обозначаются как исламистские, они лишены характерного для политического ислама универсализма. Исламизация всей общественно- политической жизни не относится к первостепенным задачам этих движений.

Во-вторых, неочевидна принадлежность к вооруженным экстремистским организациям откровенно джихадистского типа тех политических движений, которые борются за власть в условиях гражданской войны, пусть даже и взяв на вооружение радикальную идеологию. Наиболее яркими примерами этого являются разнообразные группировки сирийской оппозиции, в том числе «Джайш аль-Ислам» и «Ахрар аш-Шам», а также ливийские политические движения «Фаджр Либия» и Бригады Мисураты. Определение этих движений как вооруженных экстремистов-джихадистов «работает» ровно до того момента, пока они не начинают рассматриваться как одна из сторон гражданской войны и процесса ее политического урегулирования. Споры относительно «номенклатуры» умеренной и радикальной оппозиции в Сирии, продолжавшиеся на протяжении 2015–2016 гг., демонстрируют всю относительность и подчеркнутую конъюнктурность этих характеристик.

Главным аргументом против отнесения организаций первого типа, описанного выше (ХАМАС, Хизбаллы и т. п.) к вооруженному экстремизму могут быть сомнения в экстремистском характере их деятельности (так как они не отрицает полностью действующую политическую систему). Однако применительно к организациям второго типа, уязвимым оказывается само понятие «вооруженный экстремизм», предполагающее жесткое оспаривание государственной монополии на насилие и власть. В ситуации гражданской войны правительство нередко не располагает ни тем, ни другим, поэтому даже если противостоящие ему силы принимают форму вооруженной оппозиции, они не могут считаться однозначно экстремистскими, пока продолжают бороться за власть в рамках существующей системы, а не требуют ее полного уничтожения (в отличие, например, от радикально-джихадистской и связанной с аль-Каидой «Джабхат аш-Шам», ранее известной как «Джабхат ан-Нусра»).

Наконец, третья группа организаций, которую трудно «сузить» до какого-то одного типа – это структуры, предполагающие не только вооруженную борьбу против существующей власти и не только стремящиеся к полному уничтожению существующей системы (и в этом смысле экстремистскими), но и пытающиеся создать альтернативную государственность на контролируемых территориях. Наиболее известным примером здесь остается ДАИШ (арабская аббревиатура ИГИЛ – «Исламского государства в Ираке и Леванте»). В середине 2010-х гг. ДАИШ сумела не только установить военный контроль над значительными территориями в Ираке и Сирии (до того, как под ударами различных местных сил и двух международных коалиций начала постепенно его терять), но и наладить на них относительно эффективную систему административного и экономического управления. Очевидно, что ДАИШ – это сложный, многосторонний и комплексный феномен, сочетающий в себе мощный потенциал вооруженного экстремизма с функциями квазигосударственного образования.

Описать причины формирования экстремистских организаций в условиях ослабленной или разрушенной государственности, неспособности правительства удерживать монополию на легитимное насилие в глубоко разделенных обществах2 или существования постоянной внешней экзистенциальной угрозы не сложно, так как они во многом очевидны. Интереснее обратить внимание на общества, считающиеся гомогенными в этноконфессиональном отношении, обладающие выраженными признаками национальной гражданской идентичности и сумевшие сформировать развитую и модернизированную политическую систему, довольно успешно отвечающую на внутренние и внешние вызовы современности. Трудности с тем, чтобы объяснить, почему вооруженный экстремизм может быть популярен в значительной части таких обществ, по всей видимости, говорят о не полном и не вполне адекватном понимании нами ближневосточной социальной реальности. Наиболее яркий пример таких обществ дает Тунис.3

II. Тунис: внутриполитическая радикализация и ДАИШ

По некоторым данным, к осени 2016 г. в рядах ДАИШ сражалось порядка 7000 тунисцев,4 составивших, таким образом, самый многочисленный контингент иностранных боевиков, приехавших в Сирию из арабских стран. Кто- то из них погиб, кто-то остался в Леванте, а кто-то вернулся на родину. Осенью 2016 г. вернувшихся было уже около 700 человек,5 и эта тема оказалась в центре общественных дискуссий как из-за связанных с ней этических вопросов, так и из-за проблемы ответственности государства в части определения их дальнейшей судьбы: должно ли государство прилагать усилия к их реинтеграции в общество или же судить их как террористов.

Социологический портрет джихадистов

Несмотря на то, что до сих пор не существует исследований (по крайней мере, в открытом доступе), позволяющих составить социологический портрет тунисских добровольцев в рядах ДАИШ, кое-что о них сказать можно.

В большинстве случаев речь идет либо о выходцах из бедных кварталов больших городов, либо об уроженцах внутренних (периферийных, маргинализированных) регионов страны,6 где исторически сильны салафитские настроения – прежде всего, таких приграничных территорий, как Бен Гардан, Кассерин, Булла Реджа и др. Несмотря на очевидные различия между этими двумя категориями (маргинализованная городская молодежь более модернизирована, чем население внутренних регионов), их объединяет многое, и прежде всего – «разряженная» социальная среда. На их примере видно, что джихадистская идеология оказывается тем более востребованной, чем более острый дефицит наблюдается в институтах социализации. В этом отношении ситуация как в бедных пригородах гг.Тунис, Сфакс или Сус, так и во внутренних регионах схожа: и там, и там неразвитость систем основного и дополнительного образования, отсутствие культурно-досуговых центров для молодежи накладывается на деградацию и делегитимизацию традиционных социальных институтов (прежде всего, суфийских центров – т. н. завий).7

Характерно, что в тех районах, где сохраняется престиж такой распространенной в странах Магриба формы «народного ислама», как марабутизм (культ наследственных святых – марабутов) или же пользуются популярностью ультралевые идеи (например, в Редейефе в вилайете Гафса на юго-востоке Туниса), джихадистская пропаганда оказывается значительно менее успешной.

Вместе с тем, «спасительную» роль существующих институтов самоорганизации общества также нельзя преувеличивать – некоторые из них сами по себе легко становятся каналами радикализации даже в том случае, если выстраиваются на том или ином религиозном или идеологическом базисе. И хотя в самом Тунисе подобных примеров не наблюдается, опыт мюридизма на Северном Кавказе или тариката Накшбандийа в Ираке, ставшего союзником ИГИЛ, говорит в пользу такой возможности. Таким образом, дело не столько в самом существовании институтов социализации, сколько в их способности предлагать ненасильственные стратегии достижения социального успеха, а это, в свою очередь, уже ставит вопрос о легитимности насилия в конкретных общественных обстоятельствах.

Как и в западных странах, и в России, в Тунисе особым пространством индоктринации молодежи джихадистскими идеями становятся тюрьмы и криминальные группы. Причем, если в случае с городскими жителями речь идет о молодежных бандах выполняющих роль каналов социализации (и иногда возникающих, например, на базе спортивных секций), то в случае с внутренними регионами можно говорить о радикальной исламизации существующих криминальных сетей, связанных, в частности, с трансграничной контрабандной торговлей.

Так, во внутренних регионах возникает своеобразный треугольник параллельной государственности: институты теневой экономики, изначально увязанные с традиционными социальными институтами, укрепляются посредством салафитской идеологии, с одной стороны, и джихадистской террористической практики, с другой. В сущности, речь идет о начальной стадии того же процесса, который ранее наблюдался в пустыне Анбар (Ирак) и в Афганистане и привел к формированию двух наиболее известных вариантов радикально-исламистской квазигосударственности (ДАИШ/ИГИЛ и Талибана). Впрочем, в обоих случаях это стало возможным только в условиях катастрофического разрушения государственных институтов, скатывания всей общественной жизни в рутину насилия, заменившую любые иные механизмы социального саморегулирования, и необходимости укрепления этноконфессиональных групп солидарности на фоне резкого роста конфликтности. Собственно, именно ролью этнонационального элемента в государственном строительстве ИГИЛ и Талибан, в основном, и различаются.

Таким образом, как в случае с люмпенизированной городской молодежью, так и в случае с выходцами из депрессивных регионов по-разному идущая джихадистская социализация оказывается в итоге предпосылкой для последующей эмиграции в ИГИЛ (хотя и не всегда ведет именно к ней).

Другая группа молодых адептов идеологии вооруженного джихада формируется за счет совершенно иных слоев населения – выпускников университетов и представителей творческой интеллигенции, иной раз даже вполне успешных на родине. И хотя выходцы из более или менее привилегированных слоев тунисского общества становятся джихадистами реже, чем бедняцкая молодежь,8 террористические организации, остро заинтересованные в повышении качества своих человеческих ресурсов, ведут с этими слоями населения целенаправленную работу – прежде всего, в университетской среде.9

Вовлечение студенчества и творческой молодежи в радикализм и вооруженный экстремизм связано с разными обстоятельствами и ведет к неоднозначным последствиям. В случае со студентами и выпускниками вузов речь идет, прежде всего, об инженерах. По оценкам тунисских специалистов, около 60% местных джихадистов получили техническое образование,10 что подтверждает более широкую статистику по исламистским террористическим организациям.

Так, Д.Гамбетта и Ш.Хертог, изучив биографии 497 членов вооруженных исламистских групп (в основном за пределами стран Магриба), действовавших с 1970-х гг., т.е. еще задолго до внезапного подъема ИГИЛ, пришли к следующим выводам.11 Авторы смогли установить подробные биографические данные для 335 человек. Из них начальное и среднее образование получили, соответственно, 28 и 76 человек, высшее (в том числе незаконченное) – 231, причем 40 человек прошли обучение в западных вузах. Таким образом, в целом уровень образования в террористических организациях оказался выше, чем в тех обществах, к которым принадлежат их активисты,12 хотя в последние годы он постепенно снижается. В 93 случаях речь шла о лицах с инженерным образованием, в 38 – с высшим религиозным, в 21 – с медицинским, в 12 – с финансово-экономическим, в восьми – с медицинским и ествественнонаучным, в шести – с гуманитарным и в пяти случаях – с юридическим образованием.

Сверхпредставленность инженеров среди членов исламистских организаций террористическо-джихадистского толка – общая для всех изученных Д.Гамбеттой и Ш.Хертогом случаев (за исключением Саудовской Аравии). Этот феномен объясняется тремя причинами. Во-первых, спецификой выборки. В основном, доступные биографические данные касались тех активистов, которые участвовали в террористических актах, получивших определенный резонанс. Само проведение подобных атак, как правило, требовало специальной подготовки (навыков изготовления бомб и т.п.). Впрочем, в последнее время очевидна тенденция к технологической примитивизации терактов. Об этом свидетельствуют трагедия в Ницце в июле 2016 г., множественные нападения с ножами на военных и полицейских в разных странах и регионах мира в 2015–2016 гг., теракты в Тунисе в 2015 г. и др. Во-вторых, спецификой рекрутинга – террористические группы по очевидным причинам заинтересованы, прежде всего, в технических специалистах,13 причем, несмотря на нарастающую роль онлайн-пропаганды, личные контакты остаются важным каналом вербовки. Наконец, в-третьих, свою роль здесь играют и особенности мировосприятия некоторых выпускников соответствующих факультетов. Если вывести за скобки религиозных деятелей, увлеченных «теологией джихада» по богословским причинам, профессиональная подготовка представителей остальных профессий (за исключением гуманитариев и отчасти экономистов) отличается специфически инструменталистским отношением к реальности,14 неготовностью принимать возможность плюрализма, диалектику социальной реальности, многогранность многогранность и относительность истины.

Что касается представителей творческих профессий, то, несмотря на то, что они слабо представлены среди радикалов, уехавших в Сирию и Ирак воевать за или работать на ДАИШ, сам публичный характер деятельности и известная популярность в молодежной среде делают каждый подобный случай особенно резонансным. Если присутствие в рядах вооруженно- экстремистской/военной организации инженерно-технического персонала имеет важное значение для ее материально-технического и логистического обеспечения (не говоря уже о ее квазигосударственных амбициях и функциях), то привлечение творческой интеллигенции превращает ДАИШ в своеобразный культурный проект, возможно, даже способный порождать новые, радикальные культурные смыслы, нормы и ценности,15 последствия чего оценить сложно.

Наконец, следует упомянуть о еще одной группе адептов джихада – о девушках, встающих на путь так называемого «секс-джихада» (джихад никах), то есть тех, кто уезжает в Сирию и Ливию, для того чтобы стать спутницами жизни «муджахидов». Точных данных ни о количестве девушек, выбравших подобное «служение», ни об их социальных характеристиках пока не существует. Само выделение подобной категории вызывает вопрос – можно ли с уверенностью утверждать, что в данном случае существуют специфически гендерные, сексуальные или матримониальные мотивации или же дело сводится к банальному сексизму наблюдателей. Имеет смысл исходить из того, что возможность найти спутницу жизни (или, по крайней мере, реализовать свои сексуальные потребности) играет немаловажную роль и для молодых людей, а девушки, в свою очередь, могут воспринимать партнерство (брак, семейную жизнь) с адептами ИГИЛ как единственный доступный им способ служения «высоким» идеалам.

Следует отметить, что описанные выше категории выделяются по совершенно разным признакам и, в принципе, могут пересекаться. Ничто не мешает какому-нибудь тунисскому рэпперу (!) быть одновременно студентом инженерного факультета, происходить из бедного квартала, мечтать изменить свое матримониальное положение и в итоге примкнуть к ДАИШ.

Мотивы радикализации и джихадизации

Очевидно, для классификации представителей экстремистских группировок и террористических организаций определение тех мотиваций, которые толкают часть молодежи к радикализации, важнее, чем выделение значимых социальных признаков. Впрочем, и к выявлению таких мотиваций следует относиться с осторожностью – в отсутствие репрезентативных социологических интервью с объектами исследования речь неизбежно идет о более или менее умозрительных конструкциях, зачастую указывающих не столько на истинные мотивы примкнувших к джихаду в лице ДАИШ, сколько на мотивы, приписываемые им обществом.

Если собрать все доступные истории о молодых людях, уехавших воевать за ДАИШ, то можно заметить, что им свойственны одни и те же мотивы, во многом напоминающие мотивы русской «воровской песни». Неизменны сочувствие рассказчика к герою повествования, сентиментальный тон, тема несправедливости власти, жестокости полиции, бессмысленности существования на родине. Истоки этих мотивов, впрочем, вполне объяснимы следующими социальными условиями, которые кратко можно охарактеризовать следующим образом: « – Почему ДАИШ популярен в твоем квартале? – Ну как почему? Тут же у молодежи никакого будущего, тут нет денег, тут везде полиция. Тут нет свободы, а там есть».

Такое объяснение популярности джихадистов встречается довольно часто, причем предлагают его даже люди, совершенно чуждые идеологии глобального джихада. «Нравится ли мне ДАИШ? Да брось. Я с Баб Суика,16 у меня отец маляр, мать не работала никогда, мы бедные. Когда мне было шестнадцать, я торговал сигаретами на улице, когда стало восемнадцать, танцевал брейкданс, потом был рэппером, сейчас снимаю скетчи. Я не хочу быть шахидом. Я хочу быть артистом и сценаристом. У меня будет будущее, будут деньги, сам увидишь», – откровенничает тот же собеседник, что говорил о «свободе» в ДАИШ. Год спустя он получит контракт сценариста от крупной телекомпании и забудет друзей с Баб Суика.

Среди расхожих объяснений массовой эмиграции молодежи в районы, контролируемые ДАИШ в Сирии и Ираке, преобладают две, во многом, повторяющиеся модели, обычно предлагающиеся и для объяснения причин тунисской революции 2011 г.

Одна модель, условно марксистская, основывается на социально- экономической детерминированности социального поведения. Другая, условно либеральная – на ценностно-психологической. В первом случае, соответственно, акцент делается на бедности и невозможности экономической самореализации молодежи; во втором – на ценностном кризисе переходного общества. Очевидно, что первая модель лучше объясняет поведение бедняков, вторая – просвещенного класса, однако обе они недостаточны. С практической точки зрения, причины присоединения к ДАИШ, как представляется, могут быть подразделены на «негативные» и «позитивные».

К негативным мотивациям относятся те, что заставляют молодых людей отвергать существующую реальность, присоединяясь к антисистемному движению. Прежде всего, речь идет об отчуждении от государства и порождаемом этим отчуждением остром чувстве несправедливости и несвободы. Парадокс в том, что само государство, представленное конкретными режимами, за прошедшие годы изменилось мало. Полвека назад оно не было ни демократичнее (Х.Бургиба – глава государства в 1957–1987 гг., был провозглашен пожизненным президентом Туниса еще в конце 1970-х гг.), ни «народнее», или аутентичнее (достаточно вспомнить кадры, запечатлевшие, как первый президент Туниса насильно снимал с женщин платки после подписания Кодекса гражданского состояния), ни честнее, или прозрачнее (хотя президент Бургиба после отставки и жил на одну пенсию, этого не скажешь о его окружении). Иными словами, если пытаться объяснить резонанс современного феномена ИГИЛ у части мусульманской молодежи коррумпированным, недемократичным и «неоколониальным» характером государства, или правящего режима, то ведь оно было таким на протяжении десятилетий (тогда, когда еще не существовало никакого ДАИШ). Скорее, изменилось само общество: многое из того, что в свое время мог себе позволить Х.Бургиба, вряд ли сегодня было бы воспринято как должное. Модернизированная молодежь требует участия в политической жизни и признания своей роли в судьбе страны со стороны власти, а не получая желаемого, обостренно чувствует и несвободу, и несправедливость и пытается найти ответ в радикальном фундаментализме. Так, парадоксальным образом, неприятие существующей системы и отказ от нее в пользу архаики становится следствием не столько отсталости общества, сколько, наоборот, его относительной, хотя и неравномерной модернизации.

Важную роль здесь играет дисбаланс институционального развития. Порожденный незавершенностью модернизационного проекта, он проявляется в состоянии перманентного полураспада традиционных социальных институтов и хроническом дефиците развития современных институтов. Такое сочетание весьма неблагоприятно для эффективного управления и ведет к ограничению его возможностей.

Подобная ситуация сохраняется не только в Тунисе или на Ближнем Востоке в целом, но и в большинстве государств и обществ переходного типа на протяжении столь длительного периода, что она начала восприниматься как естественное положение дел, не лишенное даже определенных плюсов (с этим представлением, например, связана как теория многоукладности, так и современные трактовки «азиатского способа производства»). Так, согласно распространенному подходу, такая ситуация создает условия для социального контракта, условно предполагающего обмен политических прав и свобод на безопасность и экономическое развитие.17 Впрочем, можно ли говорить о подобном контракте применительно к еще в значительной степени традиционному обществу, пусть и переживающему модернизация, но зачастую не подозревающему о существовании «естественных прав и свобод» – большой вопрос. Как бы то ни было, внутренняя хрупкость институтов и узкие пределы их развития, заложенные в самой социально-политической архитектуре, становятся важным фактором отчуждения общества (или его значительной части, включая молодежь) от государства.

Вместе с тем наивно предполагать, что эта проблема может быть решена чисто техническими средствами, то есть посредством создания политико- правовых условий для развития демократических институтов. Дело не в отсутствии этих условий, а в сформировавшейся за годы протектората, а затем и в период независимости псевдо-сословной структуре общества, где полицейский и бюрократический аппараты оказываются жестко отделенными (практически изолированными) от остальных групп.18 Подобная разделенность общества по-своему не менее глубока, чем этноконфессиональные различия в ряде стран Машрика (арабских стран Ближнего Востока восточнее Ливии) и превращает формально демократические институты в инструменты закрепления прав и привилегий отдельных групп.

Описанная ситуация становится причиной кризиса доверия, характерного, например, для тунисского общества. В Тунисе речь пока идет не столько об атомизированности социума, что, по мнению Х.Арендт, служит ключевой предпосылкой для формирования тоталитаризма, сколько о растущем недоверии между различными социальными группами, умножении линий социального раскола и постепенном сужением для каждой группы круга «своих».

Отчуждение и недоверие к государству и обществу порождает другую важную негативную причину эмиграции радикально настроенных элементов – это неверие в возможность улучшения материальных условий существования, значимость которых в общественном сознании в последние годы чрезвычайно возросла. Основную роль тут сыграли деидеологизация политических режимов, затронувшая в конце ХХ – начале XXI в. большинство арабских государств- импортеров нефти, и приобретение правящими режимами постмодернистского характера, когда правящие элиты для достижения прагматических целей использовали элементы самых разных идеологических дискурсов.19 Такая идеологическая эклектика в совокупности с (нео)либеральной экономической политикой вела к формированию общества потребления, развитие которого, однако, в отличие от стран Запада, не было обеспечено экономическим потенциалом, что становилось причиной острой фрустрации молодежи.

Наконец, помимо материальных условий, речь может идти и об отсутствии перспектив самореализации на родине – как социальной, так и гендерной.

Что же касается «позитивных» мотиваций, включающих в себя притягательные элементы «воображаемого» ИГИЛ, то они лишь отчасти могут рассматриваться как прямой ответ и противоположность («антоним») негативным мотивациям, обладая собственной спецификой. Среди них, конечно, есть надежды на решение конкретных жизненных вопросов, но они, по всей видимости, все же играют второстепенную роль. Важнее то, что удручающей картине действительности противопоставляются туманные, но оттого особенно будоражащие воображение образы «иной жизни», а конкретным условиям бытия – некие возвышенные смыслы и ценности. Среди них – участие в глобальном проекте построения «нового будущего» и связанная с ним возможность вступления в братскую общность «избранных». Идея строительства нового мира плечом к плечу с соратниками оказывается ответом на целый ряд негативных мотиваций: на отчуждение от государства, тотальное недоверие, переоценку материального фактора и т. п.

Участие в строительстве нового будущего связано, с одной стороны, с романтикой героической борьбы и приключений, что позволяет повысить самооценку молодых людей, а с другой, – с принятием внятно артикулированной системы ценностей, предлагающей понятные алгоритмы для любой ситуации выбора.

Не вполне ясно, какую роль здесь играют почти неизбежная необходимость участия в насильственных акциях и высокая вероятность гибели. Для кого-то, конечно, они сами по себе могут быть весомыми факторами привлекательности радикального джихадистского проекта, но представляется, что основное их значение состоит в повышении его ценности, которая прямо пропорциональна вызываемому медиа-эффекту актов насилия и болезненности общественной реакции на них. Насилие при этом мыслится его участниками либо как акт вынужденной обороны против «убивающих мусульман крестоносцев» (представителей Запада), либо как проявление милосердия в отношении грешников (многобожников, христиан, «рафидитов» (шиитов) и т. п.). В последнем случае наказание и смерть избавляют грешника от греха и, следовательно, уменьшают его потусторонние страдания.

Кроме того, тот факт, что откровенные зверства, совершаемые джихадистами, не только не вызывают отторжения у таких молодых людей, но и, кажется, вообще оставляют их более или менее равнодушными, по всей видимости, объясняется несколько иным отношением к насилию как таковому в народных кварталах. Драки на ножах тут можно увидеть в любое время суток и повсеместно, исполосованные шрамами руки и тела – норма: «Вчера двое поссорились из-за места на рынке, один другого пырнул ножом».

В южных, близких к ливийской границе регионах толерантность к насилию имеет несколько иные корни, но сути дела это не меняет: «А что ДАИШ? Да мы в Ливии все – ДАИШ. У нас нет никакой культуры диалога, мы сразу режем друг друга» – признается высокопоставленный чиновник «Фаджр Либия».20

Механизмы вовлечения и вытеснения

Помимо негативных и позитивных причин радикализации молодежи вплоть до эмиграции в контролируемые ДАИШ районы в Сирии и Ираке, необходимо упомянуть о специфических механизмах целенаправленного вытеснения радикалов, с одной стороны, и о технологиях их вовлечения в вооруженно- экстремистскую деятельность, с другой. При этом, если с технологиями вовлечения все более или менее ясно (пропаганда в интернете, личная вербовка и т. д.), то с механизмами вытеснения дело обстоит сложнее.

Если в движениях «глобального джихада» – не только в ИГИЛ, но и в Аль- Каиде – тунисцы всегда были представлены довольно широко, то внутри страны дело обстояло иначе. Подрыв смертника в синагоге на Джербе в 2002 г. и активность «Армии Асада ибн Фурата», вылившаяся в 2007 г. в перестрелку в Солимане неподалеку от Набеля, для Туниса стали событиями из ряда вон выходящими. В то время как перестрелка долго квалифицировалась как простой бандитизм и не оставила глубоких следов в общественной памяти, теракт в синагоге до сих пор воспринимается очень болезненно. В обоих случаях исполнители терактов были не только вдохновлены зарубежным опытом, но и подготовлены за границей. Низар Науар, подорвавшийся в синагоге, получил образование в Канаде и провел некоторое время в Афганистане. «Армия Асада ибн Фурата» вышла из печально знаменитой алжирской Салафитской группы проповеди и джихада, бойцы которой нелегально проникли в Тунис в 2006 г.

Высокий уровень безопасности в стране привычно объяснялся эффективностью силовых структур режима Зин аль-Абидина Бен Али (президент Туниса в 1987–2011гг.) и стал одним из наиболее весомых аргументов в оправдание авторитаризма. Вместе с тем, политологи либерального толка, напротив, считали, что именно авторитаризм, препятствуя деятельности системной оппозиции, подпитывал экстремистские группировки.

После смещения режима Бен Али в 2011 г. ситуация изменилась. Тунис столкнулся с тремя основными угрозами общественной безопасности:

– повседневной преступностью, с которой не могло справиться переходное правительство «Тройки» (в составе умеренно-исламистской «ан- Нахды», близкого к ней Конгресса за республику и социал-демократической партией «ат-Такаттуль»),

– деятельностью салафитов (Лиги защиты революции, «Ансар аш-шари‘а» и т. п.), нападавших на представителей светских сил,

– активностью джихадистов – нескольких группировок, заявлявших о своих связях с «Аль-Каидой в странах Исламского Магриба» или с ИГИЛ.

Впрочем, не всегда было можно отделить салафитов от джихадистов. Так, например, организация «Ансар аш-шари‘а», действовавшая, в основном, мирными средствами и даже поддержанная на своем первом съезде весной 2011 г. некоторыми членами руководства «ан-Нахды», в сентябре 2012 г. оказалась замешана в нападении на посольство США, последовавшее за трансляцией фильма «Невинность мусульман» и приведшее к четырем жертвам. Лидером этой структуры был ветеран Афганистана Сайфалла бин Хасин, более известный как Абу Ийяз и даже фигурировавший в нашумевшей в свое время композиции тунисского рэппера Weld El-15 (Ала Якуби) «Менты с*ки». В августе 2013 г., на фоне разраставшегося в стране политического кризиса, эта организация, наконец, была квалифицирована как террористическая (равно как и отряды Лиги защиты революции, ранее заявлявшие о себе чуть ли не как о милиции «ан-Нахды»).

Вообще составить четкий перечень экстремистских организаций в Тунисе довольно затруднительно – многие из них были однодневками, какие-то лишь декларировали свою принадлежность к известным «брендам», другие, действительно, были с ними связаны и исторически, и организационно. Кроме того, во многих случаях речь шла о раскрытии деятельности мелких джихадистских ячеек, не аффилированных явно с какими-либо структурами.

Несмотря на всю опасность терроризма, в первые годы после революции наибольший дискомфорт обществу доставлял, скорее, обычный криминал, радикальные салафиты, стремившиеся к исправлению нравов посредством громких акций, вроде нападений на кинотеатры, транслировавшие, с их точки зрения, недозволенные фильмы или на активистов светских сил. Несмотря на то, что эти акции редко приводили к жертвам, сама их рутинность создавала в обществе постоянное ощущение небезопасности и страха.

Формирование по итогам Национального диалога правительства технократов Махди Джомаа в 2014 г. изменило ситуацию – было восстановлено нормальное взаимодействие между силовыми и административными структурами, после чего полиция довольно быстро навела определенный порядок на улицах, и в целом ощущения безопасности в стране стало больше.

Поначалу это никак не повлияло на деятельность джихадистов. Однако вскоре борьба с ними стала лейтмотивом деятельности правительств Мехди Джомаа и особенно Хабиба Эссида, сформированного по итогам выборов 2014 г. В 2014 – начале 2015 г. СМИ регулярно объявляли о раскрытии органами безопасности деятельности террористических групп и арестах джихадистов. Правда, насколько речь шла о реальной угрозе, а насколько – об охоте на ведьм и стремлении вернувшихся во власть старых элит дискредитировать исламистов, остается под вопросом. В народных кварталах полиция усилила наблюдение за посещением жителями мечетей (как это было и при Бен Али). Аресты салафитов стали обычным делом, а многие молодые люди сменили афганского покроя платье на джинсы и футболки. Правозащитники вновь завели речь о политических репрессиях, предупреждая, что тюремное заключение умеренных, мирных салафитов может становиться путем к их радикализации и превращению в убежденных джихадистов.

Некоторые теракты предотвратить не удавалось, а отдельные районы в глубинке, став настоящими бастионами джихадизма еще весной-летом 2013 г., при правительстве во главе с членом руководства «аль-Нахды» Али аль-Арайидом, так ими и оставались. Собственно, таких районов было два – горы Ша‘амбия в центре страны и приграничная область вилайета Джендуба. В Ша‘амбии жертвами обычно становились местные крестьяне, неосторожно забредавшие на «запретные» земли при выпасе скота и не раз подрывавшиеся там на минах. В Джендубе же террористические группировки были тесно увязаны с тунисско-алжирской контрабандной торговлей, а сами атаки, совершавшиеся, в основном, против представителей власти, напоминали тактику алжирских джихадистов. Например, переодетые в полицейскую форму террористы могли остановить автомобиль полиции и расстрелять пассажиров и водителя. При всех различиях между группировками, и те, и другие вели, по их понятию, «оборонительный джихад», защищая либо занятые ими районы, либо свои коммерческие интересы.

Однако постепенно характер действий террористических группировок джихадистского типа начал меняться – в них появилась определенная согласованность. Так, 15 июня 2015 г. одновременно произошло два нападения на сотрудников полиции – в Джендубе и в Кассерине. Правительство обвинило тогда «Бригады Укбы ибн Нафи‘а» – группировку, которая и раньше совершала подобные преступления, однако одновременно с этим ответственность за теракты взяло на себя «Исламское государство». Тогда же, весной и летом 2015 г., произошло два наиболее резонансных теракта, не только приведших к множеству жертв, но и существенно подорвавших экономику страны.

Первый из них – это нападение на туристов в музее Бардо, случившееся 18 марта 2015 г. В тот день два или три террориста, вооруженные автоматами Калашникова, гранатами и начиненными взрывчаткой поясами попытались проникнуть в здание парламента, где должны были проходить слушания по законопроекту о борьбе с терроризмом. Однако поняв, что пробраться через полицейские кордоны им не удастся, террористы направились в музей, расположенный в другом крыле того же дворцового комплекса. Там они открыли стрельбу по туристам, выходившим из автобуса, и прошли в здание. Вскоре полиции удалось освободить здание музея от террористов. Жертвами атаки стал 21 турист и один полицейский. Два террориста погибли в ходе спецоперации. О том, что был и третий, которому удалось сбежать, позже заявил президент Бежи Каид ас-Себси. В тот же день многочисленные пользователи Facebook установили себе аватар “Je suis Bardo” (по аналогии с “Je suis Charlie” и другими “Je suis...”), а на столичный бульвар Бургибы вышли тысячи жителей.

Тот факт, что теракт в музее Бардо стал первым терактом, направленным против иностранцев и был совершен в самом сердце страны, привлек к нему внимание международного сообщества, ранее остававшегося равнодушным к деятельности тунисских террористических группировок. Следствием теракта стало резкое сокращение туристического потока – в первые дни после трагедии было отменено порядка 60% броней гостиниц. Вместе с тем, реакция на теракт самого тунисского общества отличалась от других арабских стран и больше походила на европейскую: смена аватаров в социальных сетях, марш солидарности и т. п.

Второй крупный теракт произошел в портовом городе портового города Суса 26 июня того же года и имел еще больший резонанс. В тот день на пляже напротив отеля “Imperial Marhaba”, располагающегося в туристическом городке Порт-Эль-Кантауи под Сусом, появился молодой человек в шортах и майке. Позже следствие установит, что его звали Сейфаддин Резги, что он был уроженцем маленького городка под Силианой и происходил из бедной семьи. Он учился в магистратуре Кайруанского технологического института на инженера. По сведениям полиции, за границей он не бывал (о его поездке в Ливию выяснилось лишь позднее) и ни в чем подозрительном замечен не был. Сейфаддин прогулялся по пляжу, расчехлил пляжный зонтик и вытащил автомат Калашникова. Кто-то из выживших рассказывал потом, что первые выстрелы люди приняли за взрывы петард и даже не пошевелились. Через несколько мгновений у бассейна раздался грохот разорвавшейся гранаты. В результате теракта погибло почти 40 человек, а более 30 было ранено. Той же ночью «Исламское государство» объявило через Твиттер, что теракт был совершен бойцом ИГ Абу Яхьей аль-Кайруани (имя, данное ИГ Сейфаддину).

Трагедия в Сусе, повергшая страну и мир в еще больший шок, чем стрельба в Бардо, и соответственно имевшая еще более тяжелые последствия для тунисской экономики, интерпретировалась в контексте деятельности ДАИШ. Распространенная точка зрения состояла в том, что тунисские джихадистские структуры оказались интегрированы в глобальную террористическую сеть, а главной их задачей стала полная дестабилизации ситуации в стране посредством обрушения ее экономики.

Эти теракты заставили правительство пересмотреть подходы к обеспечению национальной безопасности. С одной стороны, оно вынуждено было ускорить диверсификацию внешнеполитических связей. В Москву был назначен военный атташе, с США подписан договор о союзничестве вне рамок НАТО. По неофициальным признаниям правительственных чиновников, именно американская помощь позволила качественно улучшить охрану границы Туниса с Ливией и вообще более или менее обеспечить определенный уровень национальной безопасности. Одновременно с этим усилилось сотрудничество правительства с ушедшей в 2014 г. в оппозицию исламистской партией «ан- Нахда», руководство которой, стремясь отмежеваться от радикалов и доказать свою приверженность республике, было готово выполнять для тунисского правительства некоторые деликатные миссии, особенно в Ливии. Они были связаны, главным образом, с переговорами с местными группировками об освобождении похищенных тунисских граждан. Наконец, вскоре после теракта в Сусе в Тунисе был принят новый закон о терроризме. Он не только предполагал применение высшей меры наказания к террористам, но и в целом резко расширял полномочия служб безопасности. Последнее обстоятельство воскресило извечные страхи местных либералов, опасавшихся, что любое усиление спецслужб и полиции в результате приведет к восстановлению авторитаризма в стране.

При всем дестабилизирующем влиянии терактов 2015 г. на политическую ситуацию в стране, нельзя не заметить и, как минимум, двух существенных отличий тунисского сценария от ситуации в других стран региона. В Тунисе масштаб деятельности террористических группировок оставался все же значительно меньшим, не только, чем в Ливии, Ливане, Ираке или Сирии, но и чем в Египте, который славится более мощными структурами безопасности. В то же время болезненная реакция на теракты тунисского общества больше походила на реакцию европейского, а не арабского общества.

Все это, однако, не объясняет, какие механизмы заставляют тунисских джихадистов – тех самых ищущих новых смыслов бытия молодых людей – чаще уезжать за пределы страны, чем пытаться действовать на родине: ведь даже те из них, кто действует в Тунисе, в большинстве своем до этого побывали на джихаде за пределами страны. Ясно только, что дело тут не сводится лишь к успешной деятельности служб национальной безопасности или армии. Чуткость общества к терактам, болезненное их восприятие также указывают на существование каких-то глубоких социально-психологических механизмов, специфичных для Туниса в сравнении с другими арабскими странами.

Описание этих механизмов – вопрос отдельный и до сих пор еще малоизученный. Он касается не только отношения общества к угрозе вооруженного экстремизма, но и восприятия им политического насилия как такового. При всей трагичности многих событий, произошедших в Тунисе в 2010-е гг., страна пострадала от неконтролируемого насилия меньше, чем другие государства региона, хотя реакция общества на отдельные, особенно террористические, эпизоды насилия здесь носила более болезненный характер. Достаточно вспомнить об громких убийствах тунисских политиков левого толка Шукри Бильаида и Мухаммеда Брахми весной – летом 2013 г., вызвавших настоящий национальный кризис, или об уже упоминавшихся терактах 2015 г. В конечном счете, именно страх перед возможным насилием и ощущение близящейся гражданской войны сделали возможным организацию Национального диалога, позволившего успешно завершить переход к демократии. Его успешное проведение обеспечивалось действиями авторитетных институтов гражданского общества, пользующихся доверием населения и лишенных политических амбиций, деполитизированностью армии и неготовностью политических партий к радикальным действиям.

Вместе с тем, бросается в глаза, что описанное специфическое отношение к насилию свойственно, главным образом, наиболее развитым регионам страны – прибрежной зоне (Сахель), столице, крупным городам, уроженцами которых, в основном, и сформирована современная политическая система республики. Там же наибольшую эффективность показывают и упомянутые механизмы гражданского взаимодействия. В то же время в других регионах – на юге, на границах с Алжиром и Ливией – социально-политическая система более архаична, а насильственные методы не вызывают такого отторжения (например, жители Гафсы или Кебили традиционно имеют дома огнестрельное оружие, использующееся, среди прочего, в традиционных свадебных обрядах).

III. Заключение

Вооруженный экстремизм на Ближнем Востоке, приобретая совершенно разные формы в зависимости от конкретных политических и исторических условий, проистекает из совокупности причин. Некоторые из этих причин универсальны для всего региона, другие – уникальны для каждого отдельного национального и политического контекста. Соответственно и причины привлекательности экстремистских движений лишены некоего единого общего знаменателя. В одном контексте решающую роль играет внешняя угроза, в другом – разрушение базовых механизмов социального и политического взаимодействия, в третьем – феномен глубоко разделенного общества и условия гражданской войны и т. д.

Однако даже если рассматривать наиболее благополучный пример – такое гомогенное модернизированное общество с развитыми институтами, существующее в отсутствие выраженной внешней угрозы, как Тунис – проблема привлекательности вооруженных экстремистских групп никуда не исчезает. Из этого, по-видимому, следует вывод о существовании глубинных социальных проблем, заставляющих часть населения и, прежде всего, молодежи, выбирать путь вооруженного джихада. Среди них: дефицит институтов, разрушение механизмов социализации и общественного доверия, способствующие повышению толерантности к насилию, отчуждение общества от государства, понимание невозможности позитивной самореализации в рамках действующей системы и т. д. Вместе с тем, развитие институтов гражданского общества, исторически сложившееся неприятие культуры насилия в политической системе, болезненная реакция общества на проявления агрессии в сочетании с относительной эффективностью институтов безопасности способствуют вытеснению джихадистской молодежи за пределы страны или в «серые зоны», слабо поддающиеся государственному контролю.


1 Партология – раздел политологии, изучающий политические партии.

2 Наумкин В.В. Глубоко разделенные общества Ближнего и Среднего Востока: конфликтность, насилие, внешнее вмешательство // Вестник Московского университета. Серия 25: Международные отношения и мировая политика. 2015. No 1. С. 66–96.

3 Анализ тунисского опыта основывается на серии полевых исследований, проводившихся автором в Тунисе в 2011–2016 гг.

4 Представляется, что озвученные в январе 2017 г. президентом страны Бежи Каид ас- Себси данные о 2929 тунисцев, сражающихся в рядах джихадистов в Сирии, Ираке, Ливии и Йемене, сильно занижены. Ранее эксперты ООН говорили о более 5000 боевиках, тунисские эксперты – о 7000–8000 соотечественников в сирийско-иракском и ливийском ИГИЛ, а сирийские власти – о более 10000 тунисцев только в Сирии. По данным МВД Туниса, властям удалось помешать выезду в места боевых действий более чем 27000 молодых людей. Terroristes tunisiens, la bataille des chiffres // Espace Menager. 03.01.2017; Qui a envoyé des jeunes tunisiens combattre avec Daech: les premières révélations du ministre de l’Intérieur, Hédi Mejdoub // Marsad Tunisie. 24.04.2017; Chaabane M. Le nombre de terroristes tunisiens dans les zones de conflits est-il gonflé? // Webdo. 06.03.2017. URL : <>;

Slaheddine Dchicha: Tous responsables! // 22.01.2017. URL: < article/21483-slaheddine-dchicha-tous-responsables>.
5 Roselli S. Plus de 700 djihadistes sont déjà de retour en Tunisie // Tribune de Geneve. 14.09.2016. См. также сайт Ассоциации RATTA – единственного тунисского НПО, занимающегося этой проблемой: URL: <>.

6 О региональном развитии Туниса см., например: Tizaoui H. Le decrochage industriel des regions interieurs en Tunisie. – Tunis, 2013. P. 228–229.

7 Статистику по развитию институтов и ценностным ожиданиям молодежи в народных кварталах см.: Lamloum O., Ben Zina M.A. Les jeunes de Douar Hicher et D’Ettadhamen: Une enquête sociologique. – Tunis, 2015.

8 Так, в прессе упоминалось о сыне главы педиатрического отделения военного госпиталя полковника Фатхи Байуза, уехавшего в Сирию. Отец, отправившийся искать сына, погиб в теракте, совершенном в стамбульском аэропорту 28 июня 2016 г.
URL: <>.

9 Интервью автора с представителями руководства «ан-Нахды», 2015 г.

10 Tunis: Les djihadistes sont aux 2/3 des ingénieurs // African manager. 24.05.2013.

Gambetta D., Hertog S. Engineers of Jihad: The Curious Connection between Violent

11 Extremism and Education. – Princeton: Princeton University Press, 2016.

12 От всего объема изученных биографий – 68,95% с высшим образованием, от общего массива данных – 46,47%.

13 Интервью автора с региональным руководством партии «ан-Нахда» в г.Меденине и с офицерами МВД Туниса.

14 Gambetta D., Hertog S. Op. cit. P. 32.

15 Comolli J.-L. Daech, le cinéma et la mort. – Paris: Editions Verdiers, 2016. Также обращает на себя внимание стремление ИГИЛ подвести богословские основания под свою деятельность и формирование им специфического сообщества экспертов «фукаха» и «улама», способных вести полемику с богословами и правоведами Аль-Каиды (не говоря уже о традиционалистах).

16 Типичный традиционный квартал в центре столицы.

17 См., например: Ахрам А.И. Кризис авторитаризма и перспективы краха государственности в странах Арабского мира // Вестник Московского университета. Серия 25: Международные отношения и мировая политика. 2012. No1. С. 4–24.

18 См. Кузнецов В., Салем В. Безальтернативная хрупкость: судьба государства-нации в арабском мире // Россия в глобальной политике: Валдайские записки. 13 марта 2016 г. URL: < arabskom-mire-18043>.

19 Деидеологизация была наиболее выраженной в Египте, Тунисе, Марокко, Иордании. В Сирии (до 2011 г.) ее ограничивало специфическое международное положение страны, сохранение в ней жесткого авторитаризма. Наиболее устойчивым элементом алжирского идеологического дискурса осталась меморизация национально-освободительной борьбы и гражданской войны 1990-х гг. Память о первой легитимизировала элиту, а о второй – служила предостережением против радикальных перемен.

20 Из интервью автора (июнь 2015 г., Бен Гардан), на условиях анонимности.

Фото: AP

The recent visit to Moscow of Mohammed bin Salman, the deputy crown prince and defense minister of Saudi Arabia, didn't make many headlines. However, given the current developments in the Gulf with Qatar, the visit has acquired new significance. 

Until recently, "America's hand" was seen behind virtually all events in the Middle East. Now that Moscow has raised its regional profile, “Russia's hand" is seen here and there: No sooner had the Qatar crisis erupted June 5 than some suggested the prince had discussed with the Kremlin the Saudis’ decision to shun Qatar — which is very unlikely.

President Vladimir Putin gave his guest a hearty welcome when the prince arrived May 30. Their public statements struck a particularly friendly note, as is usually the case at the meetings of high-ranking officials. Putin praised their rapidly expanding ties, stressing that since early 2017, economic cooperation has increased by 130%, according to state-owned Tass news agency.

As he touched on political and military contacts, Putin reminded journalists that the two states are searching for ways to resolve complicated situations, “particularly in Syria,” and that “energy agreements are very important for our countries.”

Salman also stressed energy cooperation with Russia, saying, “The main point is that we are building a solid foundation for stabilizing the oil market and energy prices and this is creating good opportunities for building our strategic future.” He also described the current stage in the bilateral relations as “one of the best.” 

Indeed, today’s relationship contrasts sharply with the once virtually nonexistent economic ties, which were inhibited in the 1990s and 2000s. Both countries’ economies are driven largely by oil production and there wasn’t much opportunity for collaboration at that time.

Also, Russian Muslims hold the Saudi royal house in high esteem. The renewed emphasis on religion in Russia makes the reverence particularly significant. It is noteworthy that authorities from Russia's Muslim-majority regions pay regular visits to Saudi Arabia and meet with the country’s top officials in a bid to grow their stature in Russia’s Muslim community.

Yet the resulting state-to-state interactions have been somewhat bizarre in recent years. The friendly relations are underpinned by numerous agreements, but few of those have been implemented. Both countries aim to build trust, which they deem absolutely necessary. Moscow and Riyadh have had different perspectives on the international landscape and until recently, they found themselves on opposite sides of most regional issues.

However, the situation has changed, as life is teaching the two countries to be clear eyed about current developments. While Russia and Saudi Arabia continue to maintain opposing views on the Syrian peace process and Iran’s regional role, they have managed to find some common ground. Moscow toned down its rhetoric about Yemen and Bahrain, and it promotes cordial relations with Saudi-allied Egypt and cooperation with the kingdom on the ruptured Libyan government. Finally, both Russia and Saudi Arabia have faced similar economic problems caused by the oil price plunge, which prepared the ground for their rapprochement and a potentially promising “oil alliance.” 

Notwithstanding their contrasting approaches to regional matters, Russia’s military campaign in Syria won Riyadh’s respect. Thus, the kingdom started to view Moscow in some ways as a potential alternative to Washington, which had proved unreliable under the administration of President Barack Obama.

In this context, the frequent encounters of the Saudi prince with Putin have special importance.

Even though Syria was officially the key item on the meeting’s agenda, no formal arrangements were finalized. What is more important, though, was the two sides refrained from rebuking each other. 

Salman, according to some informed sources in Moscow who spoke with Al-Monitor, was supposed to spend far more time in Russia’s capital. Today, however, it is clear that the dramatic developments brewing in the Gulf regarding Qatar most likely led him to shorten his stay.

As the meeting failed to produce any serious deal, it allows for some speculation about the prince’s real agenda regarding Moscow. It seems quite evident that Salman intentionally arrived in Moscow soon after US President Donald Trump’s trip to the Saudi kingdom May 20-21. Even the red carpet welcome the Saudis gave Trump couldn’t close the credibility gap between them. Riyadh doesn’t completely trust Washington. Given the uncertain future of Trump’s presidency and his still-vague Middle Eastern strategy, putting all of the kingdom’s eggs into one basket would be an ill-conceived step, to say the least. 

That’s where Egypt comes into this speculative scenario.

Some experts in Moscow assume the Egyptian government needs Russia’s weapons but is unable to pay the bill. However, Riyadh, capable of backing Egypt, is becoming involved in establishing security zones in Syria, which could emerge as a way to constrain Iran’s ambitions for control in Syria. Yet Saudi Arabia, a militarily weak state mired in the Yemeni war, would rather entrust a reliable ally, presumably Egypt, with a peacekeeping role in the security zones. This would give Egypt a chance to strengthen its regional stature and bolster popular confidence in its government, which is grappling with severe economic problems. 

This interpretation fits current developments in the Gulf.

Russia is on good terms with Qatar and Iran — Saudi Arabia’s sworn enemy. Qatar’s alleged ties to terrorism and Iran are the reasons it is being ostracized in the Gulf. Judging by statements from the Russian Foreign Ministry, Moscow is not willing to interfere in the crisis engulfing Qatar — which suits Riyadh but that in no way means Russia’s support for Iran is waning. What this could mean is that Russia wants to see Saudi Arabia as a leading representative of Arab Gulf monarchies’ interests — in which case Russia must satisfy the Saudis’ legitimate interests in the region.

Article published in Al Monitor:

Photo credit: REUTERS/Pavel Golovkin

Серьезный анализ комплекса глобальных противоречий в Сирии выполнен программным директором IMESClub Василием Кузнецовым.

Комплекс глобальных противоречий в Сирии накладывается на многочисленные ближневосточные противоборства, региональные державы пытаются использовать США и Россию. В результате мирные переговоры никому не нужны
Перенос переговоров

Открытие в Москве представительства сирийского Курдистана может означать новый поворот в сирийском конфликте. За последнее время таких знаковых событий было много: информация о готовящемся вводе американских войск в Ирак; обвинения в коррупции Владимира Путина со стороны Белого дома; масштабное наступление сирийских войск; объявление о готовящейся интервенции Саудовской Аравии и ОАЭ в Сирию, одобрение этой инициативы Вашингтоном и резкая реакция Дамаска.

Кажется, именно со всеми этими событиями — уже свершившимися, ожидавшимися или готовившимися — и была связана непримиримость делегаций, участвовавших в женевских мирных переговорах. И власть, и оппозиция получили основания надеяться на такое изменение статус-кво, которое позволило бы им вести переговоры с более выигрышных позиций.

Три уровня конфликта

Сирийский конфликт имеет три измерения — внутристрановое (между Асадом и оппозицией, между разными группами оппозиции); региональное (Иран против Саудовской Аравии, Турция против Ирана, все против джихадистов и т.д.) и глобальное (Россия против коллективного Запада).

Если рассматривать глобальный уровень противостояния, то для Москвы конфликт имеет значение при выстраивании отношений с Западом, с одной стороны, и для общего позиционирования России в мире — с другой. То, что Москва рассматривает операцию в Сирии как инструмент «принуждения к дружбе», — мысль известная. Однако это очень упрощенное толкование линии Кремля.

Как показал опыт начала 2000-х, сотрудничество на антитеррористической платформе способно быть эффективным в ситуации позитивного настроя обеих сторон. В случае с Сирией речь идет скорее не об общей битве против террористов (тем более что единого их списка как не было, так и нет), а о демонстрации способности Москвы решать серьезные задачи вдалеке от своих границ и о ее незаменимости на этом направлении.

Для США, с одной стороны, за последние годы Ближний Восток утратил свое первостепенное значение во внешней политике США — и из-за ее общей переориентации на Азиатско-Тихоокеанский регион, и из-за снижения зависимости страны от ближневосточной нефти. Вашингтон хотел бы уйти с Ближнего Востока, переложив ответственность за тяжелый регион на союзников. Однако этот уход не должен выглядеть как поражение или утрата влияния и тем более не должен создавать новые угрозы безопасности США (например, в виде джихадистской активности). Плюс к тому — у Вашингтона сохраняется историческая ответственность за Ирак.

Все это вроде бы создавало условия для продуктивного взаимодействия России и США. И на протяжении первых лет сирийского конфликта оно худо-бедно существовало (соглашение о химическом оружии было ярчайшим его проявлением). Однако затем по мере ухудшения российско-американских отношений стали нарастать трудности, а после начала российской операции в Сирии Москва получила в регионе возможности, не сопоставимые с американскими.

В результате на сегодняшний день взаимодействие Москвы и Вашингтона по Сирии развивается по двум линиям. С одной стороны, есть продуктивное сотрудничество по линии Лавров — Керри. В нем присутствует понимание асимметричности и непротиворечивости интересов двух стран, общности нависающих над ними угроз. Кроме того, внешнеполитическим ведомствам вообще свойственна нацеленность на диалог, а профессиональная составляющая в их взаимодействии очевидно превалирует над политической.

Другая линия более конфронтационна. Представляющие ее в Кремле и Белом доме группы влияния, кажется, рассматривают ситуацию в Сирии исключительно как производную от общей российско-американской повестки дня и акцентируют внимание на возможностях силовых решений. Жесткие внешнеполитические инициативы и заявления Вашингтона говорят об усилении именно этой линии.

Активизация вооруженных действий со стороны Дамаска при поддержке российских ВКС может рассматриваться как ответ на заявления американцев о вводе войск: Дамаск и Москва спешат установить контроль над ключевыми районами.

Региональное измерение

Все эти перипетии своеобразным образом транслируются и на региональный уровень конфликта, где Россия после начала операции ВКС также стала одним из игроков. Это создает проблемы: по мере вовлечения в сирийские дела Москве становится все труднее позиционировать себя как медиатора, к чему она всегда стремилась. Свидетельством этому стал кризис в отношениях с Турцией.

В результате сегодня в Сирии комплекс глобальных противоречий накладывается на многочисленные чисто ближневосточные противоборства, региональные державы пытаются использовать США и Россию в собственных интересах (как это всегда и было), сохраняя при этом известную независимость.

Формирование в Эр-Рияде единой оппозиции при подготовке к женевским переговорам и исключение из нее по настоянию Турции крупнейшей группы, представляющей интересы курдского населения, создало возможности для Москвы привлечь курдов на сторону Дамаска (несмотря на сохранение разногласий между курдами и правительством). Таким образом, активизация военных действий и открытие в Москве представительства сирийского Курдистана, которое укрепляет связку Дамаск — Москва — курды, демонстрирует продолжение конфронтационной линии Кремля в отношении Анкары. Это ответ одновременно и на региональный, и на глобальный вызовы.

Последовавшие за этим алармистские заявления Эр-Рияда и других ближневосточных столиц в поддержку оппозиции, обещания интервенции со стороны Турции, в свою очередь, стали ответом на действия Москвы и Дамаска.

Несмотря на то что некоторые из этих событий произошли уже после срыва переговоров, они так или иначе ожидались, и стороны конфликта оказались попросту не готовы к диалогу.

Роль субъективизма

Все эти события ярко выявляют чрезвычайно опасные тренды в современной мировой политике.

Важнейший из них — это рост субъективизма. Эскалация напряженности на глобальном и региональном уровнях, активизация боевых действий, угрозы введения войск и проч. оказываются вызваны изменением баланса сил в политической элите одной страны, сиюминутной победой «ястребов» над «голубями».

Эта тенденция характерна не только для США, но и для других игроков — как региональных, так и глобальных. Можно вспомнить о внутрисаудовском политическом противоборстве, и о российско-турецких отношениях, и о многом другом. Речь, конечно, не идет о возвращении мира в XIX, XVIII или еще какой-нибудь век, но о возрастании роли личностного фактора в чрезвычайных обстоятельствах, когда правила игры неопределенны, а международные институты практически парализованы.

Источник - РБК:



Wednesday, 24 February 2016 05:02

Сирия: Игра на нервах

В полдень 26 февраля в Сирии должны сложить оружие вооружённые формирования, не признанные террористическими на уровне Совета безопасности ООН. Заявление президента Путина о договорённостях, достигнутых по этому поводу между Россией и США, появилось вечером в понедельник, 22 февраля, на сайте Кремля. 

"До полудня 26 февраля 2016 года все воюющие в Сирии стороны должны подтвердить нам или американским партнёрам свою приверженность прекращению огня. Российские и американские военные совместно на картах определят территории, на которых действуют такие группировки. Против них боевые операции Вооружённых сил Сирийской Арабской Республики, российских Вооружённых сил и возглавляемой США коалиции вестись не будут. Оппозиционеры, в свою очередь, остановят боевые действия против Вооружённых сил Сирийской Арабской Республики и группировок, оказывающих им поддержку", – заявил президент Путин после телефонного разговора, который состоялся у него в понедельник с президентом США Бараком Обамой.

России и Соединённым Штатам Америки удалось согласовать пресловутые списки организаций для участия в переговорах по Сирии, которые теперь, можно надеяться, всё-таки состоятся. Старт назначен на 25 февраля в Женеве. В начале месяца, напомним, такая попытка сорвалась. В Женеву не приглашены, как известно из попавших в печать тезисов соглашения, представители "Исламского государства" (запрещено в России) и группировки "Джабхад-ан-Нусра". Террористов перемирие не коснётся, удары по ним как со стороны России, так и со стороны коалиции, возглавляемой США, продолжатся. Об этом тоже сказал Путин поздно вечером в понедельник. Заявления президента и ситуацию, которая может сложиться в Сирии дальше, "Фонтанке" прокомментировал глава Центра арабских и исламских исследований Института востоковедения РАН, директор Центра политических систем и культур МГУ Василий Кузнецов.

- Василий Александрович, можно ли сказать, что наши с США взгляды на то, кто террорист, а кто борец за свободу, сблизились? И какое может быть перемирие, когда те, кого мы признаём террористами, продолжат воевать?

– С тем, что в Сирии есть террористические группировки, никто не спорит. ИГИЛ – это террористы. "Джабхат-ан-Нусра" – это террористы. Хотя стопроцентно объективных критериев, кого считать террористами, выявить, на самом деле, невозможно. Основания для этого могут быть достаточно произвольными, само понятие "террористы" всегда было очень политизировано. И это – один из постоянных сюжетов наших переговоров с американцами. Например, "Хезболла" – это союзники России, а для американцев они – террористы. И так далее. Но есть список террористов, согласованный на уровне Совета Безопасности ООН. А перемирий с террористами быть не может, переговоров с ними никто вести не будет.

- О тех, кто назван террористами в известных нам фрагментах соглашения, всё известно давным-давно. Что убедило президентов России и США договориться именно сейчас?

– У нас относительно Сирии в переговорах всё время было две линии. Одна – такая "мягкая", дипломатическая. Это Лавров и Керри. Если посмотреть заявления нашего МИД и Госдепа США по Сирии, то кажется, что всё более-менее хорошо: они регулярно сообщают, что о чём-то договорились. Другая линия – "жёсткая": как только они делают заявление о том, что до чего-то договорились, тут же происходит нечто, из-за чего всё ужесточается и срывается. Всё это в большой степени было связано с действиями наших союзников в регионе: и наших, и американских. Башар Асад, например, далеко не всегда делает то, что нужно России. Но и турки далеко не всегда делают то, что надо американцам. Вот было же после Мюнхена заявление о том, что в Сирии надо прекратить огонь, – и вдруг Башар Асад объявляет: не будет этого. Спрашивается: в чём тогда союзничество, если Россия поддерживает Асада – а тот немедленно делает заявления, противоречащие российской политике? Но то же самое происходит между Турцией и США: вроде договорились – и вдруг Эрдоган объявляет, что Турция имеет право уничтожать террористов за пределами своей территории. Это означает очередную угрозу операции за пределами Турции и противоречит интересам США.

- Иными словами, у нас с Америкой на Востоке такие "друзья", что оказалось проще договориться с "врагами" – друг с другом?

– На самом деле, мы с Америкой гораздо в меньшей степени "враги", чем это кажется и чем этого кому-то с обеих сторон хочется. Да – у нас разное понимание ситуации в Сирии. Но позиции не настолько противоречат друг другу, чтобы нельзя было сформулировать некий общий подход. Да – мы больше поддерживаем Асада, американцы больше поддерживают оппозицию и линию на демократизацию системы, однако эти позиции – не диаметрально противоположные. Но, как и во времена "холодной войны", есть вещи, которые затрудняют общение. Во-первых, у нас есть противоречия, которые никак не связаны с Ближним Востоком, но на этот регион проецируются. Во-вторых – это те самые наши союзники в регионе.

- Почему эти союзники так странно "союзничают"? Иначе говоря – почему "не слушаются"?

– Они никогда не были нашими или американскими марионетками. И всегда вели абсолютно самостоятельную политику. Гораздо чаще можно видеть, что они действуют в собственных интересах, используя наши с американцами противоречия. Сейчас стало очевидно: если всё будет продолжаться в той логике, в какой идёт в последние недели, это может привести к большой войне в регионе. К началу военной операции Турции в Саудовской Аравии, к возможному столкновению Турции сначала с асадовскими войсками, а потом и с российскими и так далее.

- То есть разговоры об опасности мировой войны, в которую мы и Запад втянемся уже на полную катушку, с наземными операциями, это всерьёз?

– Да, катастрофический сценарий существует. Нельзя сказать, что он реализуется, но он существует. Потому что дальше уже возникает проблема "Турция – НАТО": вроде как союзники, надо помогать. Следом появляется проблема "Россия – США". Понятно, что война никому не нужна, никто её не хочет. Но такое развитие возможно. И очень хорошо, что Москва и Белый дом, видя возможность такого катастрофического сценария, всё-таки могут договариваться. Впрочем, так это всегда и было: когда появлялась вероятность катастрофического сценария, они всегда договаривались.

- Этот катастрофический сценарий начал особенно бурно обсуждаться на фоне обострения отношений России с Турцией. Наш конфликт сыграл какую-то роль в том, что договорённости по Сирии состоялись?

– Конечно. Если бы не было ухудшения наших отношений с Турцией, то, конечно, всё это могло тянуться и дальше.

- В сирийскую войну вовлечены не только государства, но ещё куча группировок, которые вообще никому не обещали выполнять какие-то договорённости. Как они воспримут соглашение?

– Да, именно куча группировок. Они опасны, они неудобны. Но их не надо переоценивать. По большому счёту, это некие вооружённые формирования – если не бандитские, то с какой-то своей идеологией. Все эти негосударственные акторы могут быть сильны и успешны только там, где нет государства. Другой вопрос – что мы понимаем под государственной властью: это ведь не просто какой-то режим. В целом эти игроки более авантюрны, чем государство, но не настолько сильны. Они могут совершать теракты, но они не могут изменить ситуацию в регионе.

- Я спрашиваю не о тех, кто хочет совершать теракты, их как раз Путин с Обамой уже вынесли за скобки. Я говорю о тех, кого называют "умеренной оппозицией". Где гарантии, что они будут выполнять то, о чём договорились Россия и США?

– Никаких гарантий. Но есть такие намерения. Как Асад зависит от Москвы, так и с "умеренной оппозицией" в значительной степени работают Соединённые Штаты – с одной стороны, региональные силы – с другой. Те же Саудовская Аравия и Турция. У России тоже есть контакты с "умеренной оппозицией", с ней работают. Другое дело, что Россия и США договорились о прекращении огня в Сирии, но воюют в Сирии сирийцы. Насколько они в состоянии будут выполнить условия этого соглашения – большой вопрос. Но им тоже не нужна война с Россией, а Асаду не нужна прямая война с Турцией. Это все понимают. Поэтому сейчас идёт игра на нервах. И какая-то вероятность войны сохраняется, она не исчезла.

- Как можно снизить эту вероятность, заставить воюющие стороны присоединиться к договорённостям?

– Для того чтобы в регионе была создана некая новая система отношений, региональные игроки должны понять пределы своих возможностей. Предел допустимого. А для этого должна быть пройдена кризисная точка. Они должны почувствовать: всё, дальше уже не можем, дальше риски слишком велики. Но пока этот предел возможностей они для себя не осознали.

- Война идёт пять лет. Сколько им нужно, чтобы осознать этот предел?

– Тут важна специфика этого региона: на протяжении многих десятилетий здешние игроки не были за него ответственны. Любое ближневосточное государство знало: я могу воевать, угрожать, впутываться в разные авантюры, потому что у меня есть некий внерегиональный партнёр, который меня до определённой степени поддерживает, а дальше зайти он мне просто не разрешит. "Не разрешили" в 1956 году, "не разрешили" в 1973 году. То есть всё время свою роль на Ближнем Востоке играли внерегиональные силы.

- Что в этом смысле изменилось? Всё равно и сейчас договариваются внерегиональные силы – Россия и США. 

– Сейчас ситуация такая, что внерегиональные силы перестают быть такими жёсткими контролёрами. Не может, например, Россия вмешаться напрямую. Зато региональные лидеры претендуют на то, чтобы стать действительно лидерами, во всяком случае – Турция, Иран, Израиль, может быть – Египет в будущем. Если они этого действительно хотят, то должны понять, чего позволить себе не могут. Найти тот самый предел допустимого. А для этого они должны пройти через какие-то кризисы. Вот как раз это мы сейчас и наблюдаем. Для того чтобы перемирие было достигнуто, должна сложиться определённая ситуация: до тех пор, пока хотя бы одна из воюющих сторон может рассчитывать на военную победу, никакое перемирие провозгласить невозможно. Почему – понятно: зачем мне заключать перемирие, если завтра я могу всех победить? Сейчас стороны считают, что нужная ситуация сложилась. 

- Она действительно сложилась?

– Это спорный момент. Вот недавно у Асада возникло ощущение, что он может добиться военной победы над оппозицией: он заявил, что никакого перемирия не будет. А летом 2015-го ощущение возможной победы было у оппозиции. Пока кто-то ощущает вероятность военной победы, перемирие невозможно.

- У Асада ощущение возможной победы возникло, когда его начала поддерживать Россия. Оппозиция тоже не сама по себе рассчитывала победить. Может быть, те самые внерегиональные силы, вроде России и США, должны сначала прекратить "шефство" над воюющими сторонами? Глядишь – те быстрее ощутят тот самый предел возможностей?

– У России всё-таки задача не в том, чтобы обеспечить военную победу Башара Асада. Таких обязательств Россия на себя не брала. Россия оказывала военную поддержку сирийскому правительству, но предполагалось таким способом подтолкнуть Асада к переговорному процессу. Идея была в том, что если Асад перестанет чувствовать себя загнанным в угол, он будет более склонен к политическому урегулированию. Это – с одной стороны. С другой стороны, предполагалось, что когда в Сирии появятся наши военные, они будут непосредственно мотивировать Асада на политическое урегулирование.

- А для себя мы чего хотели, когда начинали помогать Асаду? Нам непременно надо было стать одним из игроков на Ближнем Востоке?

– Так получается, что постепенно мы и становимся одним из игроков. Хотя это не в наших интересах. Нам хотелось бы быть не игроком, а медиатором, который будет всех примирять, будет выступать посредником и так далее. Но когда в регионе есть наше непосредственное военное присутствие, выступать в роли посредника становится всё сложнее. Потому что появляются факторы российско-турецких отношений, российско-иранских, российско-саудовских. В итоге наша страна втягивается – и действительно оказывается одним из игроков. А игроку сложно быть посредником.

- Вы верите, что Женева на этот раз удастся и перемирие 26 февраля действительно наступит?

– Переговоры в Женеве начинаются 25 февраля, и задача-минимум – чтобы перемирие началось к этой дате. Конечно, правительства участвующих стран будут стараться договориться. Определённые шансы на это есть. Хотя далеко не 100-процентные.

Беседовала Ирина Тумакова, "Фонтанка.ру"

Продолжающаяся в Арабском мире глубокая политическая трансформация предполагает значительную поливариантность долгосрочного развития региона. Одни существующие сегодня сценарии предрекают тотальную архаизацию Ближнего Востока, полную утрату им субъектности в мирополитической системе. Другие, напротив, обещают быструю реинтеграцию региона, например, под религиозно-политическими знаменами, его дальнейшую социально-экономическую модернизацию и, соответственно, рост его веса в мировой политике.

Учитывая открытость перспективы, вероятно, имеет смысл сконцентрироваться на двух определяющих параметрах развития — во-первых, на социально-экономических трендах и, во-вторых, на перспективах преодоления текущей конфликтности и сценариях постконфликтной эволюции.

Конечно, 100 лет, обозначенные в названии проекта, — не более чем поэтическая метафора. На самом деле с большей или меньшей определенностью можно говорить о двух гораздо более близких горизонтах прогнозирования.

Один из них — пять-десять лет с сегодняшнего дня.

Положим, очень скоро кто-то выиграет, а кто-то проиграет в громыхающих на Ближнем Востоке гражданских войнах. Положим также, что прямо завтра или всего через год раздирающие этот мир конфликты окажутся если не урегулированы, то хотя бы заморожены.

Тогда странам региона понадобится порядка пяти лет лишь, чтобы определить основные параметры новой региональной конфигурации.

Через несколько десятилетий государства — экспортеры нефти лишатся тех преимуществ, которыми они пользуются сегодня на мировом энергетическом рынке. 

Если же в ближайшие годы не удастся нормализовать ситуацию в Сирии и Ираке, если не будут приложены серьезные усилия для прекращения насилия и укрепления государственности в Ливии, если не возобновится национальный диалог в Йемене, — проще говоря, если все останется по-прежнему и войны в этих странах примут затяжной характер, — завершение региональной трансформации растянется еще как минимум лет на десять.

Наконец, если нынешние конфликты распространятся на пока ими не затронутые страны, включая демонстрирующие относительную устойчивость к потрясениям монархии Персидского залива, Иорданию, Алжир и вроде бы стабилизировавшийся после двух революций Египет, то окончания турбулентности можно будет ждать еще дольше.  

Система, которая сформируется к концу этого периода — то есть ориентировочно к 2030 г. — вероятно, сможет просуществовать несколько десятилетий (30–50 лет), пока Ближний Восток вновь не придет в движение, разбираться с последствиями которого придется уже новым поколениям.

Таким образом, долгосрочная перспектива может относиться к периоду примерно с 2030 по 2070 гг. А значит, второй возможный горизонт прогнозирования — это приблизительно 2050 г.

При всей размытости столь отдаленной перспективы о некоторых вещах все же можно говорить с определенной долей уверенности.

Социально-экономические детерминанты

Через несколько десятилетий государства — экспортеры нефти лишатся тех преимуществ, которыми они пользуются сегодня на мировом энергетическом рынке. Пик нефтедобычи они уже прошли, и, соответственно, им придется либо развивать альтернативные источники энергии (прежде всего солнечной), либо кардинально перестраивать свою экономику, диверсифицируя ее и отказываясь от энергетической доминанты. По этому пути уже идут малые государства Залива, например, Бахрейн. Однако насколько его готовы повторить другие, остается под большим вопросом.

Если они не смогут адаптироваться к новым условиям, эти страны ждут серьезные испытания: экономическая деградация, рост конфликтности, архаизация и без того достаточно традиционных социумов, их политическая радикализация. Наибольшему риску здесь, конечно, подвергается Саудовская Аравия, которая, впрочем, может столкнуться с описанной проблемой и раньше. Уже сегодня королевство способно выполнять свои социальные обязательства лишь при довольно высоких ценах на нефть. Характерно, что впервые за многие годы Саудовская Аравия входит в 2016 г. с дефицитным бюджетом[1].

Если в предстоящие годы политическая элита, институты и общество продемонстрируют относительную устойчивость к внутренним и внешним вызовам, а правящий класс сможет продолжить модернизацию, распространив ее на социальную и политические сферы, королевство, вероятно, сумеет успешно трансформироваться и занять новую нишу в мировой экономической и политической системе.

Для стран Северной Африки, и прежде всего Магриба, ключевую роль будет играть динамика их отношений с Европой. 

Однако на пути к реализации этого оптимистического сценария остаются два очевидных препятствия. Сохраняющаяся архаичность политических институтов в условиях социальной модернизации ведет к росту косности и неповоротливости системы и снижает ее способность отвечать на внутренние вызовы. Отсутствие же современных гражданских институтов ведет к отчуждению общества от власти. Совокупность этих двух факторов лишает правящий класс мотивации к переменам, заставляя видеть в них главным образом источник угроз, а не возможность укрепления системы.

Для стран Северной Африки, и прежде всего Магриба, ключевую роль будет играть динамика их отношений с Европой. При благоприятном развитии событий можно прогнозировать укрепление их социально-экономического взаимодействия и в перспективе даже частичную экономическую интеграцию. При неблагоприятном варианте (в том числе в случае роста кризисности в ЕС) Магриб рискует быть отброшенным назад в своем социально-экономическом развитии, что повлечет за собой рост социальной напряженности и, возможно, политическую деградацию[2].


Все более острой ресурсной проблемой региона будет становиться дефицит воды, уже сегодня предопределяющий конфликтность на всех уровнях — от локального до межгосударственного. Определенные ресурсы для компенсации этого дефицита есть у государств Северной Африки (за счет использования подземных вод) и у ряда других стран. Однако насколько реальным окажется использование этих запасов в случае долгосрочного сохранения политической нестабильности в регионе, непонятно. Если решения проблемы воды найдено не будет, можно прогнозировать рост конфликтности, как минимум, в египетско-суданских, сирийско-израильских, сирийско-турецких, саудовско-йеменских, саудовско-иорданских и палестино-иордано-израильских отношениях.

Если обратиться к собственно социальной сфере, то можно с уверенностью сказать, что через сорок лет арабский мир столкнется с новым демографическим кризисом. Те, кому сейчас 25 лет, достигнут пенсионного возраста. Именно это поколение сегодня составляет тот самый «молодежный бугор», проблемы с неустроенностью которого на рынке труда и стали одной из причин «арабской весны» в Тунисе, Египте и других странах. Таким образом, к рассматриваемому моменту существенно вырастет экономическая нагрузка на экономически активное население региона, что может способствовать дальнейшему росту социальной напряженности.

Еще одним фактором, сохраняющим прямое влияние на социальное развитие в регионе, необходимо признать систему гендерных и сексуальных отношений. В случае сохранения нынешнего тренда архаизации социальной сферы, включая специфические (и ранее не свойственные большинству арабских обществ) представления о социальной роли женщины и норме отношений между полами, во многом лежащие в парадигме салафиcтского дискурса, в ближайшие годы будет продолжаться фрустрация арабской молодежи на этой почве. Невозможность вести нормальную сексуальную жизнь до вступления в брак и одновременное повышение брачного возраста (прежде всего по экономическим причинам) в совокупности с усилением гендерной сепарации станут источником как социальной напряженности, так и повышенной общественной агрессии.

Наконец, необходимо упомянуть о возможной трансформации социальной роли религии, которая оказывает в регионе существенное влияние сегодня и, по всей видимости, сохранит его и в будущем. Если в арабских странах не будет сформулирована новая привлекательная идеология (а по всей видимости, не будет — уже не по региональным, а по глобальным причинам, связанным со снижением роли идеологий в современном мире вообще), религиозный дискурс и конфессиональные идентичности сохранят свою роль основного источника вдохновения и производства смыслов для интеллектуальных элит. При этом, вероятно, усилится дифференциация интерпретаций религиозных текстов.

В целом религиозная трансформация будет зависеть от социальной трансформации.

В странах, дальше других прошедших по пути модернизации, «врата иджтихада» (права на свободное толкование священных текстов) будут распахиваться все шире, что способно привести к индивидуализации религии и отчасти, возможно, даже к ее приватизации.

Все более острой ресурсной проблемой региона будет становиться дефицит воды, уже сегодня предопределяющий конфликтность на всех уровнях.

Так, Тунис при благоприятном развитии событий сможет развивать национальную традицию умеренного ислама, заложенную школой Садикийи в XIX в.

Египет в случае решения ряда экономических проблем и усиления модернизационного тренда может обратиться к наследию Мухаммеда Абдо и других реформаторов начала ХХ в.

Конфессиональная эволюция Марокко, вероятно, будет связана с развитием суфийских школ, противостоящих архаике салафизма. Впрочем, здесь возможен и прямо противоположный вариант — противопоставление «современного» салафизма (в духе реформаторов начала ХХ в.) «архаичному» суфизму.

Вне зависимости от конкретных и всегда зависящих от местной специфики вариантов развития, во всех устойчиво модернизирующихся арабских обществах религия может занять примерно то же место, что и в англосаксонских государствах. Сами же эти общества в результате смогут вырваться из «тенет исламского разума», описанных Мухаммедом Аркуном, и обратиться к традиции исламского индивидуализма.


Однако понимаемая таким образом религия перестает быть основой общих ценностей, что грозит атомизацией обществ и появлением множества линий раскола.

Вместе с тем в странах, которым суждено пройти непростой путь постконфликтного восстановления, роль конфессиональной идентичности останется очень высокой, а религия сможет стать основой воссоздания государственности и системы социальных отношений. В них больше вероятность развития ислама салафитского толка, социоцентричного, эффективно консолидирующего и мобилизующего общество, не просто придающего горний смысл земному человеческому бытию, но и наделяющего этот смысл высшей социальной ценностью. Однако хотя на раннем этапе постконфликтного восстановления обществ подобные интерпретации религии окажутся чрезвычайно востребованными, постепенно может выявиться их тормозящая роль в социальном развитии.

При этом для всего региона сохраняется тенденция к конфессиональной гомогенизации общества и вытеснению конфессиональных меньшинств — на что, впрочем, оказывают влияние не события 2050 г., а специфика текущих конфликтов.

Динамика конфликтности и дифференциация государств

Динамика развития разных стран Ближнего Востока станет еще одним фактором, определяющим характер развития региона в целом. Разумеется, при любом развитии событий в арабских странах сохранятся многие узлы социально-экономических, политических, религиозных и иных противоречий и дисбаланс развития, которыми обусловлена особая уязвимость региона перед лицом внутренних и внешних вызовов. Их наличие позволяет постулировать высокую вероятность возникновения социальных и политических кризисов, конфликтов разной степени интенсивности в большинстве стран региона, включая внешне стабильные сегодня Алжир, Египет, Саудовскую Аравию и др. Однако если предсказывать зарождение новых конфликтов бессмысленно, то динамика развития уже протекающих — ливийского, сирийского, йеменского и других, менее интенсивных — очевидно окажет влияние и на карту региона, и на весь характер его развития на годы вперед.

Можно с уверенностью сказать, что через сорок лет арабский мир столкнется с новым демографическим кризисом. 

Для каждого из конфликтов может быть реализован один из трех сценариев.

Позитивный сценарий предполагает восстановление государственности и институтов управления.

Умеренно негативный — фактическое дробление государств, в том числе посредством их формальной (кон)федерализации, которая в результате слабости или дисфункциональности институтов в реальности приведет к утрате центром контроля над периферией, к постепенному формированию на периферии альтернативных центров власти и к сецессии. При таком развитии событий Ливия может разделиться на два или три государства (скорее на два), Йемен — на два государства, Сирия — как минимум на три, хотя эксперты называют вплоть до дюжины возможных вариантов. Отдельные части распавшихся государств могут войти в состав ныне существующих: Киренаика — присоединиться к Египту, сирийский Курдистан — объединиться с иракским и т.д.

Результатом дробления станет формирование слабых и даже нежизнеспособных государственных образований, лишенных экономических ресурсов развития. Дефицит ресурсов и слабость институтов приведут к обострению борьбы в элитах, новому росту конфликтности и, возможно, к дальнейшему дроблению.

Наконец, третий, еще более негативный сценарий предполагает многолетнее сохранение конфликтности, полную деградацию институтов государственной власти и нарастающую архаизацию обществ.

Последние два сценария допускают высокую вероятность распространения конфликтов на территорию соседних стран: Иордании, Ливана, Турции и Саудовской Аравии в сирийско-иракской зоне; в Тунис с Алжиром — в магрибинской зоне. Впрочем, в Магрибе подобный исход кажется чуть менее вероятным по чисто географическим причинам: обширные и малонаселенные территории Северной Африки снижают концентрацию угроз.

Религиозный дискурс и конфессиональные идентичности сохранят свою роль основного источника вдохновения и производства смыслов для интеллектуальных элит. При этом, вероятно, усилится дифференциация интерпретаций религиозных текстов.

Однако даже при самом позитивном развитии событий полное экономическое восстановление охваченных конфликтами стран, очевидно, займет не год и не два, а в лучшем случае десять — двадцать лет. В далекой перспективе мы все равно столкнемся с архаизированными обществами, которым придется фактически заново воссоздавать свои экономические и политические структуры.

В случае же возобладания позитивного или хотя бы не самого негативного тренда усилится экономическая, социальная и политическая дифференциация стран региона. В странах, счастливо избежавших втягивания в воронку конфликтов или сумевших из нее выбраться относительно быстро и безболезненно, будет продолжаться развитие государственных институтов и гражданского общества, продолжится и усилится социальная модернизация.

Основных кандидатов на такой путь сегодня три: Марокко, Тунис и Египет. К ним можно добавить Алжир и малые государства Залива — прежде всего Бахрейн, ОАЭ и, возможно, Кувейт. Конечно, в каждом из этих государств процесс будет идти по-своему.

Страны Магриба, по всей видимости, продолжат перенимать опыт модернизации у Европы, хотя и сохранят свои специфические черты. Пока что дальше всех по пути модернизации продвинулся Тунис. Здесь уже есть сформированное гражданское общество и реально функционирующие демократические институты, а традиционные элементы и в системе политических отношений, и в экономике, и в социальной структуре проявляются меньше, чем в других странах. Несмотря на сегодняшнюю хрупкость внутриполитической ситуации в стране, аутентичность и глубокая укорененность гражданских институтов дают Тунису неплохие шансы на успешное развитие при благоприятной региональной обстановке и снижении уровня внешних угроз.

Алжир в случае начала реальных реформ в ближайшем будущем может повторить тунисский путь модернизации, реализация которой здесь, как и в Египте, будет осложняться проблемами социально-экономического развития: большой долей неграмотного населения, высокой бедностью, сильными традиционными социальными институтами и т.д. Учитывая определенную схожесть политических систем Египта и Алжира (заметная роль армии и спецслужб, высокая централизация власти и т.д.), оба государства останутся президентскими республиками, причем консервативный элемент в них будет более заметен, чем в Тунисе.

Даже при самом позитивном развитии событий полное экономическое восстановление охваченных конфликтами стран, очевидно, займет не год и не два, а в лучшем случае десять — двадцать лет. 

Наконец, в Марокко, вероятно, продолжится процесс делегирования полномочий от монарха к парламенту и правительству, и в результате традиционные элементы династической власти превратятся в элемент декора политической системы. Правовые нормы в стране продолжат приближаться к европейским стандартам, что, однако, может привести в какой-то момент к росту внутренних противоречий. Постепенная европеизация политической системы и развитие социальной сферы повлекут за собой и модернизацию общества. Следствием этого станет, во-первых, постепенная десакрализация монархии и вообще снижение авторитета королевского дома, а во-вторых — рост требований большего политического участия со стороны общества. Вместе с тем, как только модернизация поставит под угрозу интересы монархии, последняя, не готовая отказаться от своих экономических и прочих интересов, вынуждена будет занять охранительную позицию, сделав ставку на традиционные основания власти. Все это может в будущем привести к серьезному росту конфликтности.

В малых государствах Залива процесс будет идти несколько иначе — как из-за слабости европейского влияния, так и из-за изначально более низкого уровня их социальной и политической модернизации. Конечно, получившая западное образование молодая элита, уже начавшая приходить к власти в этих странах, вполне способна выступить в роли прогрессора. Воспользовавшись пока еще сохраняющимися экономическими преимуществами, она может ускорить модернизационные процессы, приложив усилия, в том числе, к укреплению государственных институтов и (с гораздо меньшей вероятностью) к развитию институтов гражданского общества. В этом случае в сорокалетней перспективе, то есть приблизительно к 2056 г., эти государства сохранятся как монархии, однако роль законодательной власти и гражданского общества станет выше. Вместе с тем и традиционные элементы управления, и традиционные ценности будут в них ощущаться сильнее, нежели в том же Марокко.

Несмотря на то, что в отдельных арабских государствах могут быть реализованы разные сценарии, от позитивных до самых негативных, сохранение определенного регионального единства делает невозможной полную изоляцию одних стран или субрегионов от других. Соответственно прогнозировать возможность реализации тех или иных сценариев в чистом виде не представляется возможным.

Региональная перспектива

Облик региона во многом будет определяться не в последнюю очередь и протекающими в нем интеграционными процессами. Сегодня здесь есть три потенциальных очага субрегиональной интеграции: Персидский залив, Левант с Ираком и Магриб.

В первом из них интеграционные процессы в рамках Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива уже зашли дальше, чем где бы то ни было на Ближнем Востоке. В случае благоприятного развития событий в странах Совета эта тенденция сохранится. Однако даже в далекой перспективе процесс вряд ли пойдет по пути выстраивания сильных наднациональных политических институтов. Скорее основное внимание будет уделяться экономическому, военному и, возможно, правовому сотрудничеству государств. Боязнь утратить политический суверенитет еще долго будет определять их подходы к интеграционным процессам.

В Леванте и Ираке интеграционный процесс если и будет запущен, то протекать ему предстоит в крайне сложных условиях посткризисного развития субрегиона и частичной утраты его странами самостоятельности на мировой арене. Хотя экономическая интеграция здесь кажется малоперспективной, какие-то формы интеграции политической — например, через создание большой субрегиональной конфедерации — могут оказаться востребованными как раз для снижения конфликтности и для решения проблем переформатирования карты. Вообще же если на глобальном уровне продолжится кризис национальных государств и сохранится тренд на их замену какими-то иными региональными политическими образованиями, то реализация в Леванте идей демократического конфедерализма может оказаться многообещающей.

Магриб и в отдаленной перспективе сохранит зависимость от внерегиональных центров силы. 

Наконец, в Магрибе интеграция по оси Восток-Запад кажется малоперспективной. Политические системы государств региона одновременно и разнообразны и, в основном (кроме Ливии), самодостаточны, а экономики их мало связаны друг с другом. Более вероятно развитие каких-то форм прежде всего экономической интеграции в рамках Средиземноморья, по оси Север-Юг.

По всей видимости, Магриб и в отдаленной перспективе сохранит зависимость от внерегиональных центров силы. Частично размывание суверенитета будет, конечно, связано с интеграционными процессами, более глубокой интеграцией арабских стран в мировую экономическую систему и другими аспектами глобализации. Однако еще одним источником зависимости станет потребность стран, переживших глубокие потрясения и конфликты, в значительной экономической помощи, что в свою очередь наложит на них обязательства перед донорами.

Все это рисует если и не мрачную, то довольно тревожную картину будущего, наполненного конфликтами, социально-экономическими угрозами и политическими неурядицами. Преодоление грядущих вызовов потребует от арабского мира прежде всего способности к поиску креативных идей и новых интеллектуальных решений, способности воспринять существующий сегодня мировой опыт модернизации и развития государственности. Определенным ресурсом здесь могут стать мощные арабские общины, проживающие сегодня на Западе, — быстро модернизирующиеся, но сохраняющие свою историко-культурную и конфессиональную идентичность. В случае возникновения в их среде идеологии возвращения, в условиях торжества консерватизма и усиления тенденции к изоляционизму в странах Запада эти арабские репатрианты в будущем могли бы оказаться аутентичными прогрессорами, которые бы сумели одновременно способствовать и ускоренному развитию арабского мира, и его социально-политической гармонизации.




[1] Nereim V. $50 Oil Puts Saudi Budget Deficit Beyond Reach of Spending Cuts // Bloomberg Business [электронное издание], 17 сентября 2015. URL:

[2] Филоник А. Сценарии развития арабских стран до 2050 г. // Оценки и идеи: бюллетень Института востоковедения РАН. Т. 1, №4, июль 2013. URL:

Of course, the 100 years indicated in the title of the project is merely a poetic metaphor. In reality, we can only speak with some degree of certainty about two far closer forecasting horizons.

One is five or ten years away.

Let us assume that very soon somebody will win and somebody will lose the civil wars raging in the Middle East. Let us further assume that the conflicts that are tearing this world apart will be settled, or at least frozen, tomorrow or in a year’s time.

Then all the countries in the region would need about five years just to make up their minds about the main parameters of the new regional and country configuration.

If tomorrow and the following year turn out to be different, if the situation in Syria and Iraq is not normalized, if no serious efforts are made to stop the violence and strengthen statehood in Libya, if the national dialogue in Yemen is not resumed; in short, if things remain as they are today and the wars in these countries drag on, then regional transformation will extend over at least another ten years.

Finally, if the current conflicts spread to more countries, including the relatively shock-resistant Gulf monarchies, Jordan and Algeria, as well as Egypt, which seems to be stabilizing after two revolutions, all countries relatively untouched by the turmoil, then the turbulence may continue for longer still.

Within a few decades, the oil-exporting states will lose the advantages they enjoy today in the world energy market. 

The system that will emerge by the end of this period (by around 2030) will probably exist for several decades (30–50 years) before the Middle East again plunges into chaos, the aftermath of which will have to be sorted out by new generations.

Thus, the arithmetic average of the long-term prognosis could be anywhere between 2030 and 2070.

This means that the second possible forecasting horizon is approximately 2050.

For all the vagueness with regard to the distant future, some things can already be discussed with a fair degree of certainty.

Socioeconomic Determinants

Within a few decades, the oil-exporting states will lose the advantages they enjoy today in the world energy market. They have already passed the peak of their oil production and, accordingly, they will either have to develop alternative sources of energy (above all solar energy) or drastically restructure their economies, diversifying them and distancing themselves from energy-dependent economies. The small Gulf States, Bahrain for example, are already following that path. But it is a big question whether others are ready to follow suit.

If these countries do not manage to adapt themselves to the new conditions, serious trials – economic degradation, increased conflict, a reversal to archaic societies (which are very traditional even now) and political radicalization – may lie ahead. The country most at risk, of course, is Saudi Arabia, which may have to deal with the problem even earlier: today, the kingdom needs relatively high oil prices (significantly, for the first time in many years, it is entering 2016 with its budget in the red) in order to meet its social obligations.

If in the coming years the political elite, institutions and society prove relatively resilient in responding to internal and external challenges and the ruling class manages to continue modernization, spreading it to the social and political spheres, then there is a chance that the kingdom will be able to transform itself successfully and thus occupy a new niche in the world economic and political systems.

For the countries of North Africa, especially Maghreb, the dynamics of their relations with Europe will play the key role. 

However, there are two obvious obstacles in the way of this optimistic scenario becoming a reality. The surviving archaic political institutions in the context of social modernization make the political system still more backward and cumbersome, and less able to meet internal challenges; while the lack of modern civil institutions leads to society feeling alienated from the government. The combination of these two factors deprives the ruling class of the motivation for change, which it sees mainly as a source of threat, rather than as an opportunity to strengthen the system.

For the countries of North Africa, especially Maghreb, the dynamics of their relations with Europe will play the key role. Under favourable conditions, we can predict greater social and economic interaction and eventually even partial economic integration. The unfavourable scenario (including the deepening of the crisis within the European Union) suggests that Maghreb risks being thrown back in its socio-political development, which would increase social tensions and possibly political degradation.


The shortage of water, which is already a cause of conflict at all levels – from the local to the intergovernmental – may become even more acute. North African states have some resources to compensate for the deficit (for example, by using ground waters), as do have other countries. But it is unclear how they can be used realistically if political instability persists. If the water problem is not solved, we can predict growing conflicts, at least in relations between Egypt and Sudan, Syria and Israel, Syria and Turkey, Saudi Arabia and Yemen, Saudi Arabia and Jordan and Palestine, Jordan and Israel.

Looking at the social sphere, we can say with confidence that in 40 years’ time the Arab world will face a new demographic crisis. Those who are 25 now will be reaching retirement age. This is the generation that constitutes the so-called “youth spike”, whose employment problems were one of the causes of Arab Spring in Tunisia, Egypt and other countries. Thus, by the future period under consideration, the financial load on the economically active population in the region will increase, which may lead to greater social tensions.

Another social factor directly influencing the situation in the region is the system of gender and sex relations. If the current trend of moving towards an increasingly archaic social structure continues, including the specific ideas about the social role of women (not previously characteristic of the majority of Arab societies) – ideas that owe a great deal to Salafist discourse – and ideas about relations between the sexes, then the coming years will see continuing frustration among the Arab youth on that basis. The inability to lead a normal sex life before marriage, coupled with the increase of the marriageable age (primarily for economic reasons) and the increase of gender segregation, will fuel social tensions and social aggression.


Finally, we should mention the possible transformation of the social role of religion: it plays an important role today and apparently will continue to play such a role in the future.

Unless a new attractive ideology is formulated in the region (and the chances are that it will not, due to global rather than regional causes, such as the declining role of ideologies in the modern world in general) religious discourse and faith identities will remain the main sources of inspiration and production of meanings for the intellectual elite. The differentiation of interpretations of religious texts is likely to increase.

On the whole, religious transformation will depend on social transformation.

In those countries that have covered a greater distance on the path towards modernization, “the gates of Ijtihad” (the right to freely interpret holy texts) will open wider and wider, leading to the individualization of religion, and to some extent even its privatization.

The shortage of water, which is already a cause of conflict at all levels – may become even more acute. 

Thus, Tunisia (under favourable conditions) will develop the national tradition of moderate Islam laid down by the Sadikiya School in the 19th century.

Egypt, if it solves some economic problems and speeds up modernization, may turn to the heritage of Muhammad Abduh and other early 20th century reformers.

The religious evolution of Morocco will probably see the development of Sufi schools that challenge archaic Salafism. However, the reverse is also possible, that is, “modern” Salafism (in the spirit of early 20th century reformers) could challenge “archaic” Sufism.

Regardless of the specific versions of development (depending on country characteristics) in all the steadily modernizing Arab societies, Islam may end up occupying the same place as religion in Anglo-Saxon countries. As a result, these societies may break with the tenets of “Islamic Reason” described by Muhammad Arkoun and turn to the tradition of “Islamic individualism”.


The underlying danger is that religion understood in this way ceases to be the basis of common values, which threatens atomization of societies and the proliferation of social cleavages.

At the same time, in the countries that face the arduous task of post-conflict rehabilitation, the role of religious identity will remain high. And religion may form the basis of the recreation of statehood and the system of social relations. These countries are more likely to see the development of Salafist Islam, which focuses on society and effectively consolidates and mobilizes it, not just lending higher meaning to man’s earthly existence, but investing it with higher social value. While such interpretations of religion may meet an urgent need at the first stage of the existence of societies post-conflict, they may gradually start to hamper social development.

The trend that will persist in the entire region is the religious homogenization of societies and the ousting of religious minorities. But this would be the result, not of events in 2050, but of the specific features of current conflicts.

Dynamics of Conflicts and the Differentiation of States

The dynamics of their development will be yet another factor determining the evolution of the Middle East. It is clear that under any scenario, many socioeconomic, political, religious and other knots of contradictions and development imbalances will remain in the Arab countries, making them particularly vulnerable to internal and external challenges. Their existence increases the likelihood of social and political crises, as well as conflicts of various degrees of intensity in the majority of countries in the region, including the countries that appear to be stable today, such as Algeria, Egypt, Saudi Arabia, etc. However, while it makes no sense to predict the emergence of new conflicts, the dynamics of current conflicts – in Libya, Syria, Yemen and other countries – that are less intensive will probably influence the map of the region and the whole character of its development for years ahead.

We can say with confidence that in 40 years’ time the Arab world will face a new demographic crisis. 

Each of the conflicts may follow one of three scenarios.

Under the positive scenario, statehood and governing institutions are restored throughout the state.

The moderately negative scenario would see the de facto fragmentation of states, including through their formal (con-)federalization, which, given weak or dysfunctional institutions, will in reality deprive the centre of its control over the periphery and create alternative centres of power and the potential for secession in the periphery.

Under this scenario, Libya may break into two or three states (more likely two); Yemen will break into two states; and Syria will break into at least three, although some experts predict up to a dozen possible variants.

Some parts of the disintegrated states may become parts of existing ones, with Cyrenaica joining Egypt, Syrian Kurdistan uniting with Iraqi Kurdistan, etc.

Religious discourse and faith identities will remain the main sources of inspiration and production of meanings for the intellectual elite. The differentiation of interpretations of religious texts is likely to increase. 

The result of fragmentation would be the emergence of weak and even unviable state entities deprived of economic development resources. The shortage of resources and weakness of institutions would sharpen the struggle within the elites, bringing the risk of new conflicts flaring up of and possibly further fragmentation.

Finally, the third – still more negative – scenario would see conflicts continuing for years, total degradation of state power institutions and an increasingly archaic society.

The two last scenarios make it highly likely that conflicts would continue to spill out into neighbouring countries – Jordan, Lebanon, Turkey, Saudi Arabia in the Syria–Iraq zone; and to Tunisia and Algeria in the Maghreb zone. However, this outcome seems to be slightly less likely here for purely geographical reasons (vast and sparsely populated territories in North Africa diminish the concentration of threats).

However, even under the most positive scenario, it is clear that total economic restoration of the strife-torn countries would take not a year or two, but at best ten to twenty years.

As a result, in the longer perspective, we will in any case see archaic societies that will have to build their economic and political structures practically from scratch.

If the positive – or at the very least, not the worst – trend prevails, there will be greater economic, social and political differentiation among the countries in the region.

In those countries that have been lucky enough to not be drawn into the vortex of conflicts, or have managed to get out of it relatively quickly and without incurring too much damage, the development of state institutions, civil society and social modernization will continue. There are three main candidates for this scenario: Morocco, Tunisia and Egypt. To these, we can add Algeria and the small Gulf States, primarily Bahrain, the United Arab Emirates and possibly Kuwait.

Of course, the process will proceed in its own way in each of these countries. The Maghreb countries will most likely draw on the experience of European modernization, while preserving its own specific features.

So far, Tunisia has advanced along the road of modernization more than others. It already has a civil society and democratic institutions that actually function, while traditional elements in the system of political relations, economics and social structure are less pronounced than in other countries. In spite of the current volatility of the internal political situation in the country, the authenticity and deep roots of civil institutions augur well for successful development, given a favourable regional situation and a diminished level of external threats.

On the whole, religious transformation will depend on social transformation. 

If real reforms are initiated in the near future, Algeria may follow the Tunisian path towards modernization, with the process, like in Egypt, complicated by problems associated with socioeconomic development (the high illiteracy rate, poverty, strong traditional social institutions, etc.). Given the similarity of the political systems in Egypt and Algeria (the role of the Army and special services, high centralization of power, etc.), both states will continue to develop as presidential republics while the conservative element will be more noticeable than in Tunisia.

Finally, as regards Morocco, it will probably see continued delegation of the powers of the monarch to parliament and the government. This will result in the traditional elements of Alawite power becoming decorative elements of the political system. The legal norms in that country will continue to approach European standards, which, may at a certain point lead to increased internal tensions. The gradual Europeanization of the political system and the development of the social sphere will entail the modernization of society. As a result, first, the monarchy will gradually lose its sacred character and the royal house will see its authority diminished; and second, society will demand greater participation in the political process. At the same time, as soon as modernization puts the interests of the monarchy under threat, the latter, not wishing to renounce its economic and other interests, will have to take a conservative position, putting its stake on the traditional foundations of its power. All this may seriously aggravate the potential for conflict in the future.

Even under the most positive scenario, it is clear that total economic restoration of the strife-torn countries would take not a year or two, but at best ten to twenty years. 

In the small Gulf States, the process will proceed somewhat differently because the European influence there is weak and the starting base of their social and political modernization is low. Of course, the young Western-educated elite that is already beginning to occupy positions of power in these countries is capable of becoming the driver of progress. It may use the economic advantages that it still enjoys to speed up modernization processes, seeking among other things to strengthen state institutions and (much less likely) develop civil society institutions. If that is the case, then in 40 years’ time, i.e., by around 2056, these states will survive as monarchies; however, the role of the legislative branch and of civil society will be greater. At the same time, traditional elements of governance and traditional values will be felt more strongly than in Morocco, for example.

Although various scenarios may materialize in various Arab states – from positive to highly negative – the preservation of certain regional unity would make the total isolation of countries or sub-regions impossible. Therefore, it is impossible to predict that this or that scenario will come true in its pure form.

Regional Perspective

Considering the region as a whole, its look will be determined by several circumstances. We are talking first of all about integration processes. Today, there are three potential hubs of sub-regional integration: the Persian Gulf, Levant and Iraq, and Maghreb.

In the Persian Gulf, the integration processes carried out within the framework of the Cooperation Council for the Arab States of the Gulf (GCC) have advanced further than elsewhere in the Middle East. Given favourable development conditions in the Council’s member states, this trend will continue. But it is unlikely – even in the longer term – that it will commit itself to building strong supranational political institutions. Attention will most probably be focused on economic, military and possibly legal cooperation between states. The fear of losing political sovereignty will continue to determine the approach to integration processes for a long time to come.

If the integration process is launched at all In Levant and Iraq, it will proceed in the extremely difficult conditions of post-crisis development in the sub-region and the partial loss of independence in the world arena. While economic integration here appears to have little chance, some forms of political integration – for example, the creation of a large sub-regional confederation – may prove useful precisely for the purpose of mitigating conflicts and solving the problem of redrawing the map. In general, if the crisis of nation states continues on the global level and the trend of these states being replaced by other political entities persists, the implementation of ideas of democratic confederalism in the Levant may hold considerable promise.

In the long term the region will continue to be dependent on power centres outside the region. 

Finally, East–West integration does not hold out much promise in Maghreb, as the political systems of the states in the region are diverse and largely (with the exception of Libya) self-sufficient, and their economies are not closely interlinked. It is more likely that some forms of economic integration will develop within the Mediterranean and along the North–South axis.

It would seem that in the long term the region will continue to be dependent on power centres outside the region. To some extent, the dilution of sovereignty will be a consequence of integration processes, the deeper integration of Arab countries in the global economic system and other aspects of globalization. In addition, this dependence will arise because these countries – which have lived through profound upheavals and conflicts – need massive economic aid. And this would saddle them with new obligations to the donors.

All this paints, if not a gloomy, then certainly a fairly alarming picture of the future, replete with conflicts, socioeconomic threats and political upheavals. To meet the future challenges, the Arab world will above all have to be able to look for creative ideas, discover new intellectual solutions, and draw on current world experience of modernization and state development. One resource for that may be the powerful Arab communities living in the West today, communities that are rapidly modernizing, but preserve their historical, cultural and religious identity. With conservatism gaining the upper hand in the West and increased isolationism in these countries, the notion of returning to their home country may grow in Arab communities in the West. And these returnees may become real drivers of progress, who would simultaneously contribute to the accelerated development of the Arab world and its socio-political harmonization.


Initially published on the web-site of RIAC:

Активизация российской политики в Сирии и прямое вовлечение в вооруженный конфликт в этой стране, очевидно, несут с собой для Москвы не только новые возможности, но и внешне- и внутриполитические риски, очевидные и не очень.


Самые очевидные риски связаны с имиджевыми потерями России. Если формирование негативного образа России в западном медиа-пространстве стало в последние годы вполне привычным, то в арабском и исламском информационном поле образ страны всегда оставался более сложным. В то время как одни телеканалы последние четыре года не уставали критиковать Кремль за поддержку Б. Асада (Аль-Арабийя, Аль-Джазира и т.п. СМИ Залива), другие СМИ выражали явные восторги по поводу российского антиамерканизма (ливанские (шиитский телеканал Аль-Манар), египетские (газета Аль-Ахрам) и др.).

Теперь ситуация изменилась.

Если и можно ожидать, что при определенных условиях сирийская операция сыграет позитивную роль в отношениях России с Западом, в информационном поле, по всей видимости, еще долго будет сохраняться статус-кво. В результате для одних Россия окажется страной, как обычно защищающей диктатора и бомбящей умеренную оппозицию и мирное население, для других она станет врагом суннитов. Ни истинный характер попадающих под удары групп оппозиции, ни реальные объекты авиаударов, ни тот факт, что на территории России проживает почти двадцать миллионов суннитского населения, в расчет приниматься не будут, да и уже не принимаются.

Самые очевидные риски связаны с имиджевыми потерями России. 

Россия привычно слаба в информационном поле, и очевидные нелепости, раздающиеся, в том числе и из официальных источников (вроде сообщений о тотальном разгроме ИГ в районах, контролируемых Свободной Сирийской Армией (ССА) [1]), только усугубляют положение. Так, например, резкое неприятие у арабского общества (в том числе у арабских христиан) вызывают попытки интерпретации российскими комментаторами сирийской кампании в религиозных терминах — как священной войны, религиозной миссии русского православия и т.п. Подобные заявления не только возрождают в памяти арабской аудитории образы крестовых походов, но и удивительным образом перекликаются с религиозно-политической риторикой Дж. Буша-младшего, между прочим, всегда резко негативно оценивавшейся их авторами.

Ситуацию осложняет и то, что внутриполитическая российская пропаганда мало коррелирует с той, что предназначена для внешней аудитории. Сопоставление двух информационных потоков создает впечатление непоследовательности и непрозрачности российской политической линии.

Впрочем, имиджевые потери — это далеко не главная проблема. Гораздо серьезнее реальные политические риски.

Основных внутриполитических рисков, как представляется, три, о них уже сказано немало, и в конечном счете все они сводятся к одному – к возможному росту недовольства населения политикой Кремля.

Прежде всего, это рост террористической угрозы, имеющий два основных источника. С одной стороны, опасность исходит из симпатизантов ИГ, уже находящихся в России и рассматривающих операцию в Сирии как борьбу с истинным исламом. С другой стороны, — от тех джихадистов, которые будут вытесняться с территории Сирии — сначала, видимо, в Ирак, а затем и в страны исхода. Возвращение на родину нескольких сотен или тысяч человек, имеющих боевой опыт и интегрированных в глобальные террористические сети — это ровно то, чего Кремль старается не допустить, вмешиваясь в сирийские дела.

Прежде всего, это рост террористической угрозы. 

Впрочем, сама логика развития ИГ уже давно говорила о неизбежности постепенного вытеснения «романтиков джихада» за пределы территориального образования и о грядущем экспорте джихада. То, что южные регионы России значатся в первых строках листа назначения этого экспорта — очевидно, и позиция президента — «если драка неизбежна, надо бить первым» — как раз этой очевидности соответствует.

Второй внутриполитический риск связан с непредсказуемостью реакции российского общества на неизбежные в ходе военной операции потери. 

Второй внутриполитический риск связан с непредсказуемостью реакции российского общества на неизбежные в ходе военной операции потери. Когда весной 2015 г. ИГ поймало иорданского летчика и предало его казни через сожжение в металлической клетке, тысячи людей в Аммане вышли на улицы с протестами не только против ИГ, но зачастую и против участия иорданцев в борьбе с ним. Какой будет реакция российского общества на подобные события, неизвестно, тем более, что предыдущие военные кампании на южном направлении в российском общественном сознании оставили явный негативный отпечаток.


Вместе с тем, будем откровенны, одновременное ослабление традиционных связей в российском обществе и неразвитость в нем либеральных ценностей и гражданского самосознания сделали его малоспособным к мобилизации, атомизированным и в целом толерантным к человеческим жертвам.

Наконец, третий внутриполитический риск связан с экономическими последствиями сирийской кампании. Вне зависимости от того, насколько большой станет ее нагрузка на бюджет (а по всей видимости, пока речь идет о чисто военных расходах, она будет небольшой), обществу, переживающему тяжелые в экономическом отношении времена, сложно будет понять, почему ему в очередной раз придется «затягивать пояса», причем теперь уже не ради близкого народа, а ради непонятных геополитических интересов в далекой и неизвестной стране.

Вероятность этого риска повышается по мере затягивания операции. Если она ограничится несколькими месяцами, да еще даст громкий политический эффект, то вполне вероятно, что никакой серьезной негативной реакции на нее со стороны населения не последует.

Третий внутриполитический риск связан с экономическими последствиями сирийской кампании. 

Все эти на поверхности лежащие риски говорят только об одном — операция в Сирии должна пройти быстро и завершиться она должна только политическим урегулированием конфликта, причем таким, который был бы воспринят и Арабским миром, и Западом. Только тогда репутационные потери России смогут быть более или менее компенсированы, а ее претензии на лидерство — оправданы.

Последнее выводит на проблему задач, решаемых Россией в Сирии.

Задачи. Очевидные и не очень

Все эти на поверхности лежащие риски говорят только об одном — операция в Сирии должна пройти быстро и завершиться она должна только политическим урегулированием конфликта. 

Представляется, что России надо обеспечить установление в Сирии более или менее союзнического режима, способного гарантировать сохранение ее военного присутствия. Это, в свою очередь, даст возможность говорить и о реальном возвращении России в регион, и о ее способности эффективно решать большие внешнеполитические задачи за пределами приграничных территорий, и, между прочим, позволит ей заявить о себе как о «щите Европы». Последнее же, в свою очередь, даст возможность в перспективе радикальным образом изменить формат отношений с ЕС уже на российских условиях.

Необходимость решения триединой задачи (быстрая операция, признанное мировым и региональным сообществом решение конфликта, формирование надежного режима) выводит на первый план проблему политического урегулирования, сценарий которого и должен определять конкретное содержание военной операции.

России надо обеспечить установление в Сирии более или менее союзнического режима, способного гарантировать сохранение ее военного присутствия. 

Официально заявленные ее цели — борьба с терроризмом и поддержка государственности — допускают самые широкие толкования. И под терроризмом можно понимать хоть только ИГ, хоть всю вооруженную оппозицию; и под поддержкой государственности – укрепление личной власти президента или просто сохранение Сирии на карте мира.

Описанные политические задачи позволяют, тем не менее, эти цели конкретизировать.

Прежде всего ясно, что ни максимально широкая, ни слишком узкая интерпретация терроризма Россию не устраивает. В первом случае дело сведется к простому укреплению правящего сирийского режима, что не будет принято мировым и — уже — ближневосточным сообществом, во втором же у правительства Сирии не окажется мотивации для участия в урегулировании, и ситуация вернется к состоянию двухгодичной давности. Соответственно, главной проблемой становится проведение красной линии, разделяющей оппозицию на умеренную и радикальную, и в дальнейшем — консолидация умеренной оппозиции, позволяющая превратить ее в реального участника процесса урегулирования.


Определение степени радикальности оппозиции ни по религиозным основаниям, ни по степени приверженности насилию, ни по характеру политической программы, как представляется, в большинстве случаев неэффективно. В конечном счете, религиозный дискурс востребован слишком многими сторонами сирийского конфликта, уровень насилия в условиях гражданской войны с двумя сотнями тысяч жертв зашкаливает, а политические программы различных партий зачастую имеют мало отношения к реальности.

Более надежным в методологическом плане было бы выделить в оппозиции национально ориентированные структуры — стремящиеся к обретению власти в Сирии, состоящие из сирийцев и пользующиеся доверием у какой-то части населения страны. Такие группы, пусть даже небольшие, вне зависимости от их идеологии и прочих факторов, могут стать вполне конструктивными участниками мирного процесса.

Что касается поддержки государственности, то необходимость формирования более или менее устойчивой политической системы требует, чтобы военной операции сопутствовали и иные мероприятия, направленные на укрепление институтов и реинтеграцию страны.

На протяжении двенадцати лет российский (и не только) истеблишмент и экспертное сообщество критиковали американцев за интервенцию в Ирак. Спору нет — лучше бы этого вторжения не было — ошибок там было сделано огромное количество, страна впала в затяжной кризис и утонула в насилии, было погублено почти двести тысяч человеческих жизней. И тем не менее американцы пытались создать там новую политическую систему, не допустив окончательного развала государственности, они оказались готовы нести огромные финансовые, имиджевые, да и человеческие потери на протяжении десятилетия.

Ни максимально широкая, ни слишком узкая интерпретация терроризма Россию не устраивает. В первом случае дело сведется к простому укреплению правящего сирийского режима. Во втором же у правительства Сирии не окажется мотивации для участия в урегулировании. 

На протяжении почти пяти лет Запад подвергается критике за операцию в Ливии. Она, в отличие от кампании в Ираке, была ограниченной, и свелась к поддержке с воздуха оппозиционных М. Каддафи сил. Ни Европа, ни США, помня иракский опыт, не были готовы брать на себя такую же ответственность еще раз. Государство развалилось.

Оба варианта Россию не устраивают.

Необходимость быстрого завершения операции и восстановления государственности позволяют всерьез рассматривать только вариант «маленькой» или «очень маленькой» Сирии, предполагающий укрепление правительства при российской поддержке на ограниченной территории (по всей видимости, в Латакии и Дамаске). В то же время замечание В. Путина на Валдайском форуме о том, что отказ от прежних границ приведет к формированию на сирийской территории нескольких постоянно воюющих друг с другом государств, также вполне справедливо. Единственным выходом видится децентрализация Сирии в той или иной форме и разделение ответственности за ее территорию с другими державами — прежде всего региональными, способными со своей стороны помочь укрепить институты во внутренних районах страны.

Необходимость быстрого завершения операции и восстановления государственности позволяют всерьез рассматривать только вариант «маленькой» или «очень маленькой» Сирии. 

Наконец, восстановление государственности требует серьезной помощи Сирии в преодолении экономических последствий войны. Что, в свою очередь, предполагает, во-первых, финансовую поддержку (по оценкам ESCWA, 150–200 млрд долл. США в течение десяти лет), а во-вторых, создание системы институтов распределения средств и контроля над их расходованием.

Очевидно, что ни то, ни другое Россия, да и любая другая страна сегодня в одиночку осуществить не способна.

В результате все эти задачи — необходимость превращения умеренной оппозиции в партнера правительства, необходимость реинтеграции сирийской территории, необходимость преодоления экономических последствий войны — выводят на первый план проблему переформатирования внешнего участия в сирийском урегулировании на российских условиях, поиска таких партнеров, которые были бы готовы играть отведенную им Россией роль.



При всей важности роли Запада в сирийском урегулировании и при всей значимости отношений с Западом для России, представляется, что ключевыми партнерами по сирийскому урегулированию должны стать государства региона.

Во-первых, потому что потенциальный адресат российской активности на Ближнем Востоке — как раз Запад. Это ему адресовано послание о возвращении России в регион, именно с ним Россия стремится изменить формат отношений на своих условиях, это перед ним она утверждает свою готовность играть роль мировой державы.

Во-вторых, потому что при всех сложностях взаимодействия России с некоторыми из стран региона, оно все же лишено того отягчающего груза, что связывает ее с Западом. Сотрудничество по Сирии со странами Запада всегда будет оставаться отчасти региональной проекцией всего комплекса проблем двусторонних отношений.

Наконец, в-третьих, потому что именно страны региона в наибольшей степени заинтересованы в нормализации обстановки в Сирии и ликвидации там зоны хаоса.

Что касается поисков партнеров в регионе, то до недавнего времени российская стратегия на Ближнем Востоке описывалась западными аналитиками как «искусство дружить со всеми». Однако сегодня эта традиция нарушена. Поддерживая сирийское правительство и создав информационный центр в Багдаде, Россия, по сути, сформировала шиитскую коалицию в регионе, населенном в основном суннитами.

Все эти задачи выводят на первый план проблему переформатирования внешнего участия в сирийском урегулировании на российских условиях, поиска таких партнеров, которые были бы готовы играть отведенную им Россией роль. 

Сближение России и Ирана нельзя рассматривать как залог долгосрочных союзнических отношений. По завершении военной операции и при запуске урегулирования две державы объективно окажутся конкурентами, соревнующимися за влияние в Сирии, причем, по всей видимости, уставшая от состояния страны-изгоя ИРИ станет все более ориентироваться на сближение с Западом.

Кроме того, тесная связь Тегерана с Дамаском и ограниченные ресурсы не позволят Ирану оказать серьезное влияние на решение трех вышеозначенных проблем.

В этих условиях особенно важными для России оказываются суннитские государства региона — Турция и Саудовская Аравия, то есть ровно те, отношения с которыми в результате сирийской операции были сильно омрачены.

Нормализация этих отношений требует прежде всего учета интересов этих стран. Турции нужно минимизировать угрозу курдского сепаратизма, Саудовской Аравии — не допустить создания «шиитского пояса». Оба вопроса теоретически могут быть решены (курдский в меньшей степени) в процессе политической трансформации Сирии и реинтеграции ее территории.

При всей важности роли Запада в сирийском урегулировании и при всей значимости отношений с Западом для России, представляется, что ключевыми партнерами по сирийскому урегулированию должны стать государства региона. 

Кроме того, Кремль мог бы гарантировать Саудовской Аравии дипломатическую помощь в урегулировании ситуации в Йемене, военная операция в котором не приносит положительных результатов.

Параллельно с этим Москва может использовать серьезные противоречия, существующие между государствами суннитского лагеря.

Так, Египет, хотя и зависит от Саудовской Аравии, очевидно, тяготится этими отношениями и рад обрести в лице Кремля альтернативного партнера. Создание своеобразного противовеса шиитскому альянсу осью Москва-Каир-Алжир для стабилизации обстановки в Северной Африке, позволило бы увеличить региональный вес Египта и одновременно продемонстрировало бы отказ России от участия во внутриконфессиональном противостоянии в регионе.

Кроме того, малые страны Залива далеко не всегда готовы поддерживать антииранскую линию саудитов, а Турция видит в России важнейшего экономического партнера.

Поддерживая сирийское правительство и создав информационный центр в Багдаде, Россия, по сути, сформировала шиитскую коалицию в регионе, населенном в основном суннитами 

Наконец, Москва могла бы активизировать свою деятельность по палестинскому вопросу, придав новый импульс внутрипалестинскому политическому процессу, предприняв реальные шаги по укреплению государственных институтов в Палестинской Администрации, и тем самым продемонстрировав свою позитивную роль в регионе.

Теоретически, все эти меры в совокупности с партнерским взаимодействием России с Ираном и ее эффективным сотрудничеством с Израилем в перспективе могли бы создать условия не только для урегулирования сирийского кризиса, но и для выстраивания новой более или менее стабильной системы региональных отношений на Ближнем Востоке. Однако, учитывая огромное количество условий, которые должны совпасть для такого исхода, столь оптимистическая перспектива представляется не очень вероятной.


Изначально опубликовано на сайте РСМД: 


1. См. напр. и

Pursuing an active policy in Syria up to direct involvement in the military conflict seems to be bringing Moscow both fresh opportunities and new risks, both internal and external, that range from the palpable to the obscure.


The most obvious risks are image-related. While the denigration of Russia in Western media has become routine in recent years, the perception of Russia in the Arab and Islamic information field has always been more nuanced. While some TV channels (Al-Arabia, Al-Jazeera and the Gulf media) have vilified the Kremlin for supporting Bashar Assad, others such as Shiite TV station Al-Manar, Egyptian newspaper Al-Ahram, etc., have been openly supportive about Russian anti-Americanism.

But now the situation has changed.

Under certain circumstances, the Syrian operation may help Russia in its relations with the West, but information-wise the status quo is likely to remain for a long time to come. As a result, some will see Russia as a country that defends dictators and bombs the moderate opposition and civilians, while others will see it as an enemy of the Sunnis. Details regarding the groups bombed, real targets for air attacks, or the fact that Russia has 20 million Sunnis residing in its territory will be virtually ignored.

The most obvious risks are image-related. 

Russia is, as always, rather weak in information warfare, and apparent absurdities like the total defeat of ISIS in areas controlled by the Free Syrian Army [1] voiced by official sources only serve to aggravate the situation. The Arab community, including Christians, rejects Russian commentators’ attempts to interpret the Syrian campaign in religious terms as a holy war, the Russian Orthodox Church’s religious mission, etc. Such statements not only revive the image of Western crusades in the Middle East but also echo with the offensive missionary rhetoric of George Bush Jr.


Russian domestic propaganda correlates poorly with foreign media outreach, and a comparison of the two information streams gives the impression that Moscow's policy is neither consistent nor transparent.

However, these image-related losses are far from being the biggest problem, as the looming political risks are much more ominous.

The three main domestic risks have been much talked about and boil down to possible popular discontent over the Kremlin's policies.

First there is the terrorist threat, which seems to have firm foundation. On the one hand, there are ISIS sympathizers resident in Russia who see the Syria operation as an assault on genuine Islam. The other involves thousands of battle-hardened and well-networked Jihadis who will be driven out of Syria first to Iraq and then to their homelands, which seems to be exactly the scenario Moscow is trying to prevent by interfering in the Syrian affairs.

The logic of ISIS’s evolution has prompted the inevitable gradual ouster of romantic jihadis out of their current territory and the future export of jihad. Southern Russia is definitely high in their priorities list. Hence, President Putin's approach "strike first if the fight is unavoidable" seems to perfectly match this logic.

First there is the terrorist threat. 

Risk number two involves the unpredictable response of Russian society to any future battlefield losses. When ISIS captured a Jordanian pilot and burnt him in a metal cage, thousands of people in Amman went out onto the streets to protest both against ISIS and the participation of Jordanians in the war on the Islamists. There has been no similar trigger-event reported involving Russians, and any similar public response by Russians has yet to be seen, not least since Moscow's previous military campaigns in the southern Russia left a negative impression Russian public consciousness.

Risk number two involves the unpredictable response of Russian society to any future battlefield losses. 

At the same time, it is no secret that weakening of traditional bonds combined with the underdevelopment of liberal values and civil society have atomized Russian society, undermining its ability to mobilize and increasing its tolerance regarding human victims.


Finally, the third domestic risk involves economic impact of the Syrian campaign. Irrespective of the burden on the Russian state budget (which is not thought to be enormous, in terms of purely military costs), given the broader economic downturn, the general public will find it hard to understand the need for yet another round of belt tightening, this time for the sake of murky geopolitical interests in a faraway and essentially unknown country.

The likelihood of this risk becoming a real concern will grow with time. If the operation lasts several months and produces striking political effect, the population is unlikely to launch serious protests.

All these obvious risks only prove that the Syrian operation must be swift and bring political resolution acceptable both for the Arab world and the West. Only in then would Russia's reputational losses be more or less compensated and its claims for leadership justified.

The third domestic risk involves economic impact of the Syrian campaign. 

This prompts us to look at the issues that Russia needs to resolve in Syria.

Obvious and not so Obvious Issues

All these obvious risks only prove that the Syrian operation must be swift and bring political. 

What Moscow requires is the establishment of a relatively friendly Syrian regime to guarantee continued Russian military presence there. This scenario may indicate Russia’s real return to the region and its ability to effectively resolve large-scale problems beyond its near abroad, as well as its claim to the role of Europe's shield, which could radically alter the entire relationship with the EU on Russian terms.

The need to solve this triple conundrum, i.e. a swift operation, a settlement recognized globally and regionally, and the establishment of a stable regime, brings to the fore the problem of political resolution according to a scenario that should determine the military operation.

What Moscow requires is the establishment of a relatively friendly Syrian regime to guarantee continued Russian military presence. 

The official aims proclaim counterterrorism and support of statehood, which allow for very broad interpretation, as terrorism may apply both to ISIS and the armed opposition, and statehood support – to strengthening the incumbent president or the preservation of Syria on the world map.

In fact, looking at these political issues opens the way to analyze the aims in greater detail.

Russia will not be pleased either with an excessively broad or excessively narrow interpretation of the term terrorism, because the former would boil down to a mere strengthening of the ruling Syrian regime (unacceptable to the international community and Middle East), and the latter would deprive Damascus of any motivation to participate in the resolution, effectively taking us back to the situation that existed two years ago. Hence, the problem is in drawing a red line dividing the opposition into moderate and radical segments, and further engaging the moderates in the settlement process.


In most cases, it is hardly plausible to rate the opposition's radicalism by religion or commitment to violence or by political agenda. In the final count, the religious discourse is employed by too many sides of the conflict, this civil war has already claimed over 200,000 lives, the level of violence is already excessive, and political agendas of many parties involves have nothing to do with reality.

Methodologically, it would seem more sensible to single out ambitious structures orientated at nation-building, comprising Syrians and trusted by some elements in the Syrian population. Such groups may be quite small but still emerge as constructive actors in the peace process despite ideology and other factors.

As far as statehood is concerned, the formation of a relatively stable political system implies the need for this military operation to be accompanied by other activities aimed at strengthening institutions and the country’s reintegration.

Elites in Russia and other countries plus the expert community have been criticizing the U.S. intervention in Iraq for 12 years. The invasion should clearly have been avoided, with all the attendant gross errors, the ensuing protracted crisis and terrible violence that has taken almost 200,000 lives. However, the United States attempted to provide Iraq with a new political system and preserved statehood, suffering enormous financial, image-related and human losses.

Russia will not be pleased either with an excessively broad or excessively narrow interpretation of the term terrorism, because the former would boil down to a mere strengthening of the ruling Syrian regime and the latter would deprive Damascus of any motivation to participate in the resolution. 

For five years, the West has been censured for its Libyan operation that differed from Iraq in its limited dimensions and was limited to air support of anti-Qaddafi forces. Given the Iraq experience, neither Europe nor the United States were ready to take responsibility again. But the Libyan state fell apart.

Neither scenario would suit Russia.

The rapid completion of the operation and restored statehood would offer a small or very small Syria, with the government bolstered by Russia within a limited territory, e.g. in Latakia and Damascus. At the same time, President Putin's remark at the Valdai Forum that forgetting the country’s previous borders would entail the emergence of several permanently warring states is also quite true. The only way out seems to lie in some kind of decentralization of Syria and the division of responsibility for its territory among other powers, primarily regional countries that could help Syria strengthen institutions in its interior areas.

The rapid completion of the operation and restored statehood would offer a small or very small Syria. 

Finally, the restoration of statehood would require massive assistance to overcome the economic consequences of the war, which primarily involves financial aid (USD 150-200 billion over a period of 10 years by ESCWA estimates), as well as establishment of bodies for the distribution of funds and control over spending.

Certainly, neither Russia nor any other country would be able to do this on its own.

As a result, all these goals, i.e. turning the moderate opposition into the government's partner, reintegration of the Syria territory, and economic revival, necessitate a reformatting of the approach to external participation in the Syria settlement on Russian terms, and the identification of partners able to operate within the boundaries set out by Moscow.


With due respect to the Western role in the Syrian settlement and the significance of Russia-West relations, the key partners should come from the region.

First, the West is the potential target audience of Russia's efforts in the Middle East and has to show it has received the message about Russia's return to the regional theater. Russia is working to alter the format of its relations with the West and to display its readiness to be a global power.

Second, although Russia's relations with certain Middle Eastern states are hardly healthy, they are free of the kind of burdens seen in Russia-West dialogue. Cooperation on Syria with the West will always remain a sort of projection of the entire bilateral relationship.

Third, it is the countries in the region that are most interested in Syrian normalization and the restoration of order to this territory swamped in chaos.

As for the search for regional partners, until recently Russia's Middle East strategy was described by Western analysts as "the art of being everybody's friend." But things are different now. By supporting the Syrian government and establishing an information center in Baghdad, Russia has effectively built a Shiite coalition in a Sunni-dominated region dominated.

All these necessitate a reformatting of the approach to external participation in the Syria settlement on Russian terms, and the identification of partners able to operate within the boundaries set out by Moscow. 

The Russia-Iran rapprochement hardly seems a guarantee for a long-term alliance. With the military operation completed and the settlement process launched, the two powers would naturally become rivals competing for influence in Syria, while Iran, exhausted by its pariah state status, is likely to choose the pro-Western track.

Tehran is too close to Damascus and is short of resources, which would seriously limit its ability to influence the solution of these three problems.

To this end, Russia should be especially interested in engaging the Sunni states, i.e. Turkey and Saudi Arabia, countries that have become estranged from Russia because of its Syrian operation.

Relationship normalization requires a degree of accommodation of their interests. Turkey needs to see the Kurdish threat minimized, and Saudi Arabia would like to check the rise of the Shiite belt. Theoretically, and both problems could be handled (to a lesser extent that involving the Kurds) within the process of Syria's political transformation and its territorial reintegration.

With due respect to the Western role in the Syrian settlement and the significance of Russia-West relations, the key partners should come from the region. 

Besides, Moscow could offer Riyadh diplomatic assistance in the Yemen settlement, as the military operation there appears undeniably flawed.

Concurrently, Russia could also exploit the grave differences that exist between the Sunni states.

Although Egypt is dependent on Saudi Arabia, it views their relationship as rather burdensome and would be glad to see Russia as an alternative partner. The creation of a counterbalance to the Shiite alliance in the Moscow-Cairo-Algiers axis for stabilizing North Africa would help Egypt gain regional clout, while Russia would demonstrate its refusal to take part in the region's confessional confrontations.

Besides, minor Gulf states will not always support the Saudis' anti-Iran policy, whereas Turkey views Russia as a key economic partner.

By supporting the Syrian government and establishing an information center in Baghdad, Russia has effectively built a Shiite coalition in a Sunni-dominated region dominated. 

Finally, Moscow could boost its efforts in the Palestine settlement by lending momentum to the intra-Palestinian political process and taking practical steps to strengthen state institutions of the Palestine Authority, thus demonstrating its constructive role in the region.

In theory, all these measures coupled with the Russia-Iran partnership and effective cooperation with Israel could spawn conditions amenable not only to a Syrian settlement but also to building a new stable system of regional relations in the Middle East. However, the requirements for a healthy outcome are so numerous that an optimistic future appears essentially indistinct.



1. See: and


Friday, 09 October 2015 20:29

Rethinking Rethinking

Response to the report by Monica Marks “Tunisian Ennahda: Rethinking Islamism in the Context of ISIS and the Egyptian Coup”

The report by Monica Marks published in August by the Brookings Institution and devoted to the Islamist Ennahda party in Tunisia is without any doubt of great interest, thanks in part to the sources on which it draws – the author’s numerous interviews with Ennahda activists and leaders – and in part to its fascinating concept. The latter, in a nutshell, argues that the evolution of Ennahda in the post-revolutionary period is a unique case of reinterpreting Islamism

It is hard to disagree with the author’s overall conclusion that the strengthening of ISIS and the military coup in Egypt in July 2013 forced Ennahda to seek a compromise, or adopt a moderate political strategy.

Ennahda lost its leading position in the country after the 2014 parliamentary and presidential elections. However, in spite of this, against the background of growing threats to national security on the part of terrorist groups, the situation in Libya and the continuing protests in the southern regions throughout 2015, it continued to preach “republicanism” and display readiness to cooperate with the authorities in order to strengthen state institutions and keep the social peace. It was not by chance that Rached Ghannouchi, the “intellectual leader” of the Ennahda Movement, travelled to the southern cities to pacify protesters in June 2015, negotiated with the Libyans who had kidnapped Tunisian citizens, etc.

The respect Ennahda earned among the broad circles eventually enabled the party not only to preserve its positions inside the country, but also to be active in international affairs.

The question is, however, whether Ennahda’s new strategy is a chance positive result of the generally negative regional context, as Monica Marks contends. Or is it the case that the party’s political practice has been greatly influenced by internal factors? Below I propose to present three arguments in favour of the second answer. These arguments do not mean that the external factor should be discounted, but they add a new dimension to the picture and explain why Ennahda’s experience so far is unique in the region.

Chicken, Egg and Forced Modesty

The first argument has to do with the genetic ambivalence of Ennahda and the specificities of its historical development. Considering the party’s history, Monica Marks mentions the fact that many of the people who founded the Islamist movement in the country came from disfavoured regions and that, initially, the party was recruited from amongst conservative young people who had not found a niche for themselves in the secularist authoritarianism built by Habib Bourguiba and Z.A. Ben Ali.

That is indeed so. At the country level, Islamist movements in Tunisia were heirs to the conservative forces which saw the country identifying itself with the Arab and Islamic world even before independence. In the 1940s and 1950s, these forces were represented by the “Youssefists” led by Habib Bourguiba’s eternal rival Salah ben Youssef, who was killed by unidentified assailants in Frankfurt am Main in 1961. It is no accident that after the revolution in 2011 the Ennahda leadership treated the relatives of the long-deceased politician with particular reverence.

Socially, the very beginning, the Youssefists and Ennahda followers from represented the Tunisia that Habib Bourguiba dreamed leaving behind – ancient, conservative and religious. Whether Islamism was an expression of the protest of the traditionalist social strata or, conversely, these strata provided the social base for an essentially religious movement is a chicken-and-egg question that offers an insight into a dimension of Tunisian political reality that is unusual in the West and in Russia.

Michaël Ayari in his time noted that the inner regions were over-represented within Ennahda, and the 2011 and 2014 elections confirmed that the party’s main electorate, like many years before, lives in these disfavoured zones and in the poor outskirts of megalopolises.

At the same time, under Habib Bourguiba – and later under Ben Ali – the country’s political elite was recruited mainly from amongst the much more modern citizens of the coastal areas (Sahel) and the capital that competed with each other.

As a result Ennahda’s victory in 2011 can be interpreted – through the prism of regionalism – as a victory of the internal (more traditional) regions over Sahel and the capital. If we take this view of the political process, we have to admit that Ennahda was essentially a pragmatic force that was not seeking the Islamization of the country or to change its morals, but rather access to power and resources, a task it successfully accomplished.

Another feature of the party’s historical development was that it existed for a long time in the European environment and under one and the same party elite (unlike the Muslim Brotherhood in Egypt). The people who returned to their home country in 2011 had extensive and diverse experience of political life. Basically, the revolution was their last chance, with its judicious use dictating political flexibility.

In the early months after returning to their native country they of course felt euphoria which was clearly visible in the party’s activities, and the laws proposed by Ennahda following their electoral victory in 2011 were initially quite Islamist in spirit. However, each time the sharp public reaction forced the party to retreat. It is a tell-tale sign that the famous recording of Rached Ghannouchi’s conversation with the Salafites quoted by Monica Marks hit the social networks precisely at the moment when the party was, once again, forced to retract its initiatives under the pressure of secularists, much to the dismay of the Salafites.

It was well-known, and even obvious, that the social elites mistrusted Ennahda from the very start, as was the fact that the party was unable to cope with all the problems that had beset the country. Finally, the fact that both Troika governments were formed on party (rather than professional) lines also had a negative impact. All these factors, coupled with the dramatically deteriorating social security situation, caused the party to take a pragmatic approach: it was aware that its position was vulnerable and was learning to be modest and seek dialogue.

Thus, while the combination of the social-geographic and ideological representation in Ennahda made its political goals somewhat obscure, its prolonged experience of emigration and mistrust on the part of considerable social groups forced the party to be realistic.

A Cunning Force

The second argument in favour of the view that Ennahda’s pragmatism was motivated by internal reasons lies in the realm of ideology and is associated with the Islamists’ “dual discourse”.

Ever since the party returned to the Tunisian political scene its opponents have pointed out Ennahda’s rhetoric aimed at the official media, Western observers and Tunisian liberals, was almost the opposite of what the party’s leaders were saying in mosques when addressing the electorate from poor neighbourhoods. Much of the information Monica Marks got from her respondents fits the first type of the Islamist discourse, which stresses that Ennahda is a kind of Tunisian answer to Turkey’s Justice and Development Party, a political party that seeks to combine democracy with Arab Muslim identity and promotes religious values, among which the Ennahda Movement singled out freedom. However, Ennahda’s second discourse was similar to that of the Salafites: its leaders could be heard arguing that for Islam the individual does not exist, that Islam thinks in the categories of Umma, that Jihad is the duty of every Muslim, etc. [1]

Ennahda’s dual discourse was reflected in its political practice. Thus, while speaking out in favour of democracy, taking part in elections, etc., the party’s leaders supported the creation of the Ansar al-Sharia movement in Tunisia, which was later declared to be terrorist (Ennahda representatives attended its founding congress in the spring of 2011), and the Leagues for the Protection of the Revolution, which played the role of a party militia. The government covered for these organizations under Minister of the Interior Ali Laarayedh, whose actions on several occasions claimed human lives.

Marks notes that in making their case to Western observers, party representatives tended to describe thr Salafites as wayward and fuzzy-thinking children of the Islamist movement, which fails to explain the presence of radicals in the top echelons of Ennahda (Sadok Shuru, Valid Bannani and others). However, there may be different explanations for the Salafism of the leaders and the electorate.


As regards the party’s leadership, apparently it always had several ideological strands, the differences between which deepened over time. On the one hand, it has nationally oriented Islamists such as Abdelfattah Mourou, the party’s vice president and co-founder together with Rached Ghannouchi. A prominent lawyer, he is a paragon of a tunisois, an inhabitant of the capital: a debonair intellectual and a hospitable host. Islamism is for him what the traditional Russian shirt was for Russian Slavophiles in the 19th century. On the other hand, the party elite includes some people who identify themselves with the world Islamist movement and consider Tunisia only as the starting point of their activities. These sentiments were prevalent among Ennahda followers who had spent long periods of time in emigration, as well as among young Ennahda members.

The most interesting thing about the party is its ability to stay united in spite of conflicting ideological currents within it. There are three reasons for this.

First, Ennahda has the ability to consolidate when faced with a threat from secular forces. Not surprisingly, internal party differences came to the surface when the party was in power and its members felt relatively secure. Second, veteran Ennahda members have strong personal bonds and thirty years of experience in fighting political battles together. Third, the personality of Rached Ghannouchi and his unchallengeable authority as a political and spiritual leader play a unifying role.

As for the social base of Ennahda, its fragmentary nature reflects the Party’s wish to attract the broadest possible electorate. While some sincerely adhered to Islamist views, others leaned towards conservatism, which offered an alternative of sorts to Westernized liberalism, and others again backed the Ennahda simply because they had suffered under Ben Ali, and still others saw Ennahda as a herald of democracy.

Characteristically, while in Egypt Islamists quickly split up into several political movements (the Freedom and Justice Party of the Muslim Brotherhood, Salafi Al-Nur, etc.), this did not happen in Tunisia – where the Salafite parties mentioned by Marks have always been on the sidelines and generally little known.

The electoral victory in 2011 that brought Ennahda into power changed the party. On the one hand, its membership increased dramatically, partly diluting its ideology. On the other hand, the need to govern and engage with the secular social strata led to a cooling of relations between Ennahda and the Salafites. The latter saw Ennahda as traitors and a “new Democratic Constitutional Assembly” (the ruling party in the times of Ben Ali) [2].

It took a sharp polarization of society in the spring of 2013 (see below) to heal the rift between the two Islamist forces, with Ansar al-Sharia flags often visible at Ennahda rallies. However, the Salafie organization was banned several months later under pressure from the growing opposition.

At the end of the day, it is safe to say that in the socio-ideological sense Ennahda has always been heterogeneous, which enabled it to demonstrate an extraordinary polymorphism of political discourse and flexibility.

The Force of Weakness

Finally, the third argument is connected not with the features of the Islamic party but with the features of Tunisia’s political culture. In the spring and summer of 2013, the situation in the country deteriorated and society was becoming increasingly polarized, with talk of an imminent civil war: there were several different ways in which both Islamists and anti-Islamists could have acted.

Thus, in February 2013, when close to a million Tunisians (almost 10 per cent of the population) took to the streets with anti-Islamist slogans after the murder of Chokri Belaid, the opposition could have pulled off a counter-coup (like they did in Egypt later) by proving its legitimacy: the transitional period in the country was supposed to have ended back in the autumn of 2012. They would have been supported by significant sections of society and apparently by the security structures which were at daggers drawn with Ennahda.

At the same time, the Egyptian coup in July, which in Marks’s opinion forced Ennahda to seek a compromise, could have prompted it to act in the opposite way. The threat of power being usurped by the Islamists in the summer of 2013 was very real, and there were supporters of a blitzkrieg within the party [3]. Experts were examining the scenario of introducing martial law and the rise of religious authoritarianism disguised as counter-terrorism.

However, neither of these two things happened. Instead, a National Dialogue was initiated under the aegis of civil society organizations, the only example of a totally successful national dialogue in the Arab world during that period. This course of events was predetermined, in our view, by three factors.

First, the uncertainty of the political environment, with no political force in Tunisia having a clear advantage, and the army and the security forces depoliticized in spite of all the revolutionary changes. As a result neither Nidaa Tounes nor Ennahda were ready to take decisive action.

Second, the high level of development of civil society, whose institutions (above all the trade unions) commanded greater popular trust than the parties. This enabled them to act as moderators and guarantors of the National Dialogue.

Third, the established culture of political dialogue in the country, society’s aversion to violence and the growing fear of a “bloodbath.”

All these distinctive characteristics of political culture stem from the way it has been formed: it was mainly formed by the people of Sahel, the region noted from the early modern times for its high level of urban culture. It generated a commitment to political dialogue, the self-consciousness of civil society and developed social institutions. The trade unions, the Human Rights League, the lawyers’ guild, and similar organizations are relatively independent of the authorities and command great popular trust.

In addition, the commitment of the army to stay out of politics made a deep imprint on the country’s political culture. Keeping the military out of power was a principle adhered to by Bourguiba, and by Ben Ali after him. The result was a form of popular respect of the republican-oriented army which did not interfere in political life.

All these circumstances did not just lay down the rules of the game in politics, but forced Ennahda to act in accordance with them. Ultimately, by opting for compromise, the party demonstrated its national republican orientation.

Thus, the ambivalence of Ennahda’s political goals, the social and ideological heterogeneity of the Islamist party and the characteristics of the country’s political culture were the main factors behind the pragmatism and adherence to compromise. That is why this experience is hard to spread to other countries in the region, where the Islamist forces differ from those of Tunisia in terms of origin and historical experience, and where political cultures differ from those of Tunisia.

At the same time, if we were to admit that these were the decisive factors, we would have to subscribe to Marks’s conclusion regarding the evolution of the party. So far, we can talk merely about a change of its political tactics and the use of the rich experience of political manoeuvring, which has always been a feature of Tunisian Islamists.



Published following the authors permission. 

1. Author’s field studies in 2011–2015.

2. Author’s field studies in 2012–2013.

3. Author’s field studies in January, February and June 2013. Part of the results are available at: Russian) and:

Page 1 of 2